Двойной обгон: Любовь и карьера

8. Время перед Гран-при

После разговора с Максом и, словно добивая, подслушанного обрывка разговора механиков у моторхома, Кэтрин почувствовала, как змея сомнения обвивается вокруг ее сердца. Говорить за спиной - низко, но она нутром ощущала, что ее пребывание в команде превращается в ходьбу по минному полю. Поэтому, словно спасаясь от надвигающейся бури, Кэтрин первой вылетела в Барселону. Уведомив Хорнера о своем намерении заселиться в отель на всю неделю, включая гоночный уикенд, она ждала возражений, упреков. Но Кристиан, словно читая ее мысли, лишь сухо согласился. Он понимал, что сейчас любое давление будет равносильно удару в спину. Ей и так досталось. Благодаря его связям фотографии и компрометирующая информация о ней и Расселе были оперативно удалены, а слухи опровергнуты. Кристиан дал понять всем в команде, что Кэтрин - не случайный человек, и ее место заслужено.

Сара, услышав в голосе подруги надрыв, поспешила в Барселону. Новости, как черные птицы, разлетались мгновенно, и она знала, что Кэтрин сейчас как никогда нуждается в поддержке. Вдобавок ко всему сестра Кэтрин, Эшли, тоже решила прилететь для серьезного разговора. Эта новость лишь подлила масла в огонь, погрузив Кэтрин в пучину мрачных предчувствий. Разговоры с Эшли редко заканчивались миром, чаще - взрывом взаимных обид. К счастью, первой прилетела Сара, став для Кэтрин долгожданным глотком свежего воздуха.

Сара поселилась в соседнем номере и, вооружившись парой бутылок вина, направилась к подруге. Кэтрин лениво открыла дверь и пропустила Сару внутрь. Они обе тяжело опустились на кровать, и тишину прорезал лишь вздох отчаяния.

- Ну, рассказывай. По твоему голосу слышно, что все катится к черту. Давай говори как есть, - Сара открыла бутылку и начала разливать вино по бокалам.

- Что тут рассказывать? Моя личная жизнь... немного... да что уж там, сильно подкосила мою карьеру. И без того хрупкие отношения с командой трещат по швам. Раньше хоть делали вид, что уважают, а теперь в открытую демонстрируют свое недоверие. А Макс... Макс хуже всех, - Кэтрин сделала большой глоток вина.

- Что он сказал?

- Сказал, что я веду себя как шлюха и что во всех бедах виновата я.

- Тебя это сильно задело?

- Да. Очень сильно.

Кэтрин задумалась, задумчиво потягивая вино из бокала и устремляя взгляд на Сару.

- С ним... я купаюсь в любви, мне спокойно рядом, он бесконечно заботлив и добр. Он обходится со мной, словно с королевой. Но я... я... я не люблю его. Да, наверное, я пользуюсь им, и это ужасно, но я просто не знаю, что мне делать.

- Все просто, ты влюблена в другого, и никто другой тебе не нужен. Только признаться себе в этом ты не хочешь. Да и боишься, - отрезала Сара.

- И что мне делать с Джорджем? Как быть?

- Это решать только тебе, Кэтрин.

- Мне стыдно даже открывать его сообщения... я ведь обещала поговорить, но так и не собралась. Мне ужасно неловко перед ним.

- Тогда поговори. Объясни ему все, скажи, что не чувствуешь к нему того, что он хочет.

- Но ему будет больно...

- А тебе сейчас не больно? Разве ты счастлива?

- Но я не хочу причинять ему боль. Он такой хороший...

- То есть, ты предпочтешь мучить себя?

- Я не знаю...

Молчание повисло в воздухе, тяжелое и тягучее. Обе девушки молча осушили свои бокалы. Двух бутылок оказалось мало.

После гонки Макс внезапно решил сорваться в Барселону с Чеко. Тот сразу заметил, что с Максом что-то не так. Он яростно сбрасывал чьи-то звонки, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и погружался в глубокие раздумья. Как ни пытался Чеко вытянуть из него хоть слово, Макс оставался непроницаемым. Молчал и словно не замечал никого вокруг. Когда они прибыли в Испанию, их встретили Шарль и Карлос. Шарль, как более чуткий, сразу уловил перемену в Максе и ждал момента, чтобы поговорить с ним наедине. Тот был сам не свой.

Когда Чеко и Карлос отлучились по делам, Шарль остался с Максом один на один, и разговора было не избежать.

- Ну, выкладывай, - Шарль устроился напротив Макса с серьезным видом.

- Да...

- И?

- Я назвал ее шлюхой... потом игнорировал ее. Обидел, очень сильно.

- Ты идиот? Если она тебе нравится, зачем так говорить? Или тебя так задело, что она предпочла Джорджа тебе?

- Да плевать мне на нее и на Джорджа.

- Врешь. Ладно мне, себе-то не ври.

- Да какое, нахуй, задело? Задело то, что она идиотка? Целоваться с ним у всех на виду? Трахаться с каким-то неудачником? Чему тут задевать?

- Она тебе нравится, это уже понятно.

- Да пошла она.

- А как же Келли?

- А что Келли? Надоела уже. Прилетает завтра.

- Так зачем ты с ней, если не любишь ее? Зачем мучить девушку?

- Это ее выбор. Я никого не заставляю.

- Ты неисправим.

- Может, прогуляемся куда-нибудь? Мне нужно отвлечься, пока я тут все к чертям не разнес.

- Пошли.

И парни направились в ближайший клуб в поисках забвения в музыке и огнях. В клубе музыка оглушала, вибрация пронизывала тело насквозь. Макс машинально заказал виски, залпом осушил стакан и заказал еще. Шарль наблюдал за ним с тревогой. Макс танцевал, двигался резко и бесцельно, словно пытаясь вытряхнуть из себя все мысли. Он искал глазами хоть что-то, за что можно было зацепиться, хоть кого-то, кто помог бы ему забыться. Но в этом калейдоскопе лиц и движений он видел только ее. Ее глаза, полные боли и разочарования, ее дрожащие губы, произносящие слова, которые он не хотел слышать.

В какой-то момент, среди мелькающих огней, он заметил знакомую фигуру. Кэтрин. Она стояла у бара, общалась с какой-то девушкой. Ее взгляд был устремлен куда-то в сторону, словно она пыталась отгородиться от всего мира. Макс почувствовал, как внутри него все сжалось. Он хотел подойти, заговорить, извиниться, но ноги будто приросли к полу. Он боялся. Боялся ее реакции, ее презрения, ее боли.

Шарль заметил направление его взгляда и тихо вздохнул. Он знал, что рано или поздно это должно было случиться. Он положил руку на плечо Макса. "Пойдем отсюда," - тихо сказал он. Макс не ответил. Он продолжал смотреть на Кэтрин, пока она не обернулась и не встретилась с ним взглядом. Их глаза встретились на мгновение, и в этом мгновении было все: боль, обида, непонимание, и... что-то еще. Что-то, что они оба боялись признать.