Двойняшки от бывшего

Глава 2

Родители... Как только я сообщила им о беременности, мир перевернулся. Не скрывала долго – живот вырастет, всё станет явным, да и считала честным рассказать. Что я только не выслушала в свой адрес. Мама рыдала, называя меня "падшей", "бездумной дурой", папа ходил по квартире, как раненый зверь, швыряя в стену все, что попадалось под руку. А София... моя сестра, которая еще вчера была позором семьи, устроившей несколько лет назад разлад в семье Игоря, внезапно стала святой. Ангелом во плоти. А я – сплошным отродьем, позорным пятном на фамилии.

Она, Софа, ловко сыграла на ситуации. Вскоре после моего "признания" вернулась с повинной головой. Каялась перед мамой и папой, клялась, что "одумалась", "оклемалась", "исправилась". Уверяла, что хочет жить тихо в нашей старой однушке с сыном Данилом. И они... они переписали квартиру на нее. Моя доля, обещанная когда-то поровну, испарилась. "София старается, ей нужнее", – говорили они без тени сомнения, глядя на меня с холодным осуждением. Как будто моя учеба, мои попытки выстроить жизнь, ничего не значили. Она поселилась там. А я? Жить с ней не представлялось возможным, у "исправившейся" сестры почти сразу появился сомнительный мужчина, который прочно обосновался там.

Давление было невыносимым. Меня не просто уговаривали, меня вынуждали избавиться от беременности. Папа, багровея от ярости, орал так, что дрожали стекла, поливая грязью весь род Семеновых, считая, что они лично его оскорбили. Мама, с лицом, искаженным презрением, шипела: "Безголовая! Не то что Софа! Она умница, она нашла себя! А ты?!" Они словно стерли из памяти кошмар прошлых лет. Все забыто. Смыто. А я... я оказалась "бракованной". Неблагодарной дочерью, осмелившейся испортить их репутацию.

Я терпела. Глотала обиду, как горькую пилюлю. Терпела адские поездки в университет: три часа в одну сторону из поселка, с двумя пересадками в переполненных автобусах, где живот уже не позволял стоять незамеченной. Терпела вечные упреки дома, ядовитые замечания за каждую крошку не там упавшую. В самые тоскливые дни, когда стены давили, я ночевала у подруг в общежитии, в крошечной комнатке, где меня приютили из жалости. Но места мне там официально не полагалось. И вскоре стал острый вопрос с учебой: университет пришлось покинуть, перевестись на заочное. Преждевременные роды нагрянули как удар под дых, в разгар декабря, под самый Новый год.

Я потеряла целый курс. И этот проклятый год позже пришлось проходить заново, уже на заочке, с двумя кричащими младенцами на руках и нулевой помощью.

А потом... потом я совершила очередную глупость. Позвонила им. Сквозь ком в горле, сквозь слезы, сообщила, что они стали бабушкой и дедушкой еще дважды. Надеялась? На что? На проблеск человечности? Ответом был резкий щелчок в трубке. Мама бросила ее, даже не сказав слова.

Но они приехали. В перинатальный центр. Мама вызвонила меня, велела выйти. Я вышла на крыльцо, едва держась на ногах после родов, слабая, но окрыленная материнством. Снег падал большими, пушистыми хлопьями, кружился в свете фонарей. Красиво, – промелькнула наивная мысль. Может, всё наладится? Но...

— Ты оставишь их здесь, и мы тебя заберем, – голос мамы резанул по нервам. Нисколечки тепла в ее голосе. – Не выдумывай глупостей, Алина. Я тебе работу нашла. Раз учебу забросила, тебя поди турнули уже с университета, да? – Ее взгляд скользил по моему лицу с откровенным пренебрежением.

— Я же говорила, что перевелась на заочное… – попыталась я вставить, голос дрожал.

— Перевелась она… – передразнила мама с язвительной усмешкой. – Хоть бы пример с Софии брала! Встретила достойного мужчину, помогает ей деньгами. Живет с ней.

— Он живет в нашей однушке! – вырвалось у меня, больно кольнув в груди. – Чем помогает? Даже не работает! Пьет на ваши же деньги!

— Не суди! – рявкнула она, глаза сверкнули гневом. – Он молодец! И Софа исправилась, умничка стала! А ты… – ее голос стал ниже, злее, – ты покатилась по наклонной. Ох, разве так я тебя воспитывала? Чтобы ты с первого курса ноги раздвигала перед кем попало! Перед отпрыском Семеновых, прости господи! Они Софии всю жизнь испоганили! – Последние слова она выкрикнула, будто выплескивая на меня всю накопленную ненависть к тому семейству.

— Мама, перестань! – я сжалась, обхватив себя руками, пытаясь согреться и защититься. Мороз пробирал до костей, но холод внутри был страшнее. – Пожалуйста…

— Иди за вещами. Заберем тебя. – Она отрезала резко. – Пиши отказную и поехали. Отец ждет в машине. Устроила ты нам Новый год! Весь праздник испортила! Люди же черте что про тебя болтают! Позор такой. Сплошной позор! – Каждое слово "позор" било, как плеть.

— Я не буду писать отказную. – Слезы, горячие и беспомощные, хлынули ручьем. За что? За что они так? Я же их дочь! – Я не брошу своих детей.

Она зло прищурилась, ее лицо стало жестким, каменным.
— Не будешь? – прошипела она. – Как это не будешь? Всё, показала свой норов, и довольно. Родила – спасибо государство скажет. Теперь хватит дурачиться. Иди за вещами! Отец ждет! – Она сделала шаг ко мне.

— Мам, пожалуйста… – голос мой сорвался на шепот, полный отчаяния. – Я не могу их оставить… Ты же еще даже не видела их… Они спокойные, молчат всегда… Они не будут вам мешать… Пожалуйста, мам… – Я протянула к ней руку, умоляя.

— Ты плохо расслышала?! – Громовой раскат отцовского голоса заставил меня вздрогнуть и обернуться. Он подошел незаметно, огромный и грозный, кутаясь в высокий ворот пальто. – Этим щенкам Семёнова не место у нас! Никогда!

Я всхлипнула, съежившись. Мир сузился до ледяного крыльца и двух фигур – матери с окаменевшим лицом и отца, пышущего ненавистью. Я стояла между ними, маленькая, ссутулившаяся, чувствуя себя последней нищенкой, вымаливающей милость у собственных родителей.

— Я не выйду отсюда. – Голос мой был тих, но я посмотрела прямо в глаза отцу. И увидела там… пустоту. Ни капли сожаления, ни искры былой пусть и скупой жалости, которую он иногда проявлял во время беременности. Рождение двойни стало последней каплей. Теперь они были едины в своем решении: избавиться. От внуков. Сначала уговаривали бросить в роддоме. Теперь оставить их здесь.