Дворец мёртвых фавориток

Глава 1. Капля крови на её портрете

Глава Первая

Капля крови на её портрете

Моя дорогая Элоиза, я вспоминаю тот день, когда начался весь этот кошмар, и не верю! Неужели мы с тобой правда были там, на том рынке посреди грязи, запаха протухших овощей, ослинных тел и петушинных криков?! Отовсюду слышался гогот торговцев, визги детей и женский крик: «Эй, Боден! Неси сюда!», «Эй, Боден! Неси туда!» Отвратительная бедность. Я всегда знал, что ни тебе, ни мне там не место.

— Ну что, гений наш? Сколько ты сегодня заработал на своей мазне? — мясник Боден прошёл мимо и толкнул меня здоровенным плечом. Он нёс свиную тушу, из которой на его фартук лилась кровь. Я заслонил собой полотна с твоими портретами.

— Я за утро трёх свиней пустил под нож — и каждая заплатила, — Боден сбросил тушу и вытирая руки об фартук пошел назад. — И ещё пятерых вечером. Сто ливров за день!

— Тебе, Боден, платят по весу. И, полагаю, женщин ты выбираешь по тому же принципу, — я покосился на жену Бодена, неопрятную тётку, которая тёрла тряпкой окровавленный пол и пятилась на нас огромным крупом. Боден, конечно, это заметил. — А моя Элоиза слишком тонка для ваших мясницких вкусов. Ведь она — не свиная туша. А женщина.

Лицо Бодена налилось кровью. Он ринулся ко мне и дыхнул чесноком мне в лицо.

— Рассуждаешь о вкусах, когда в брюхе пусто? Небось мясо уже разучился жевать? — он сжал огромные кулаки, сквозь бордовую кожу проступили белые костяшки. Мне самому было несдобровать, но я заслонил собой картины.

— Боден! — крикнула его жена из лавки. — Оглох ты, что ли? А ну, давай сюда! Помогай тащить этого хряка!

— Поклон мой вам, мусье изящный! — процедил мясник. — Не опоздайте на свой королевский суп… из родниковой воды!

Он шагнул мимо и пнул меня плечом. Свиная туша качнулась и густые капли крови оросили мои картины. Они стекали по холстам, с которых на этот грязный и орущий рынок смотрела ты. Такая изящная и светлая! Как они могут не замечать твоей красоты? Как могут предпочитать лук и укроп твоему портрету?

Я писал тебя среди золота осени — когда листья падают тихо, и воздух пахнет последними цветами. Я писал тебя в тени мраморных статуй и ты превосходила их своей стройностью и белизной. Я писал тебя среди цветущих садов, где воздух тёплый и пахнет яблоневым цветом. Где трава высокая, и солнце ложится мягко, не обжигая, а лаская, как твои поцелуи. А внизу каждой картины моя подпись — Николя де Пион. Художник, который не продал ни одной картины.

Зато ужин у меня и правда был изысканный. Держу пари, такие лакомства Бодену и не снились. Твои губы были терпкими с лёгкой горчинкой травинки, которую ты нетерпеливо жевала в ожидании меня. Твои пальцы порхали и едва касались моих волос, словно бабочки. Вечерняя дымка стелилась между деревьев сада. Опускался полумрак. Тихо поскрипывал бук, на качелях которого мы сидели.

Я сунул руку тебе подмышку и почувствовал жар. На левом плече у тебя — узкая лента, выцветшая голубая, которой ты перевязала вырез, чтобы платье не распахивалось слишком смело. Но лента всё норовила соскользнуть, и открыть твою кожу в веснушках.

— Элоиза, — сказал я шутливо. — Кажется, у тебя жар. Позволь мне приспустить эту ленту. Пусть вечерний ветерок тебя немного остудит. Не то ты натворишь глупостей!

— Николя… — прошептала ты. — Сперва выполни своё обещание.

Я отпрянул. Опять ты об этом…

— Женись на мне!

Вдалеке уже запевали ночные птицы. Грустные же у них песни.

— Ну что же ты молчишь, Николя? Все соседи надо мной смеются. Говорят, что я просто твоя натурщица и только. Говорят, что ты никогда на мне не женишься. Говорят, что обрюхатишь и бросишь!

— Как они смеют?! — возмутился я. — Ты ведь знаешь, что всё не так!

— Я-то знаю. Но всем рты не заткнёшь. Женись на мне и всё.

Я молчал. В полумраке сада поскрипывали качели, выдавая твоё нетерпение.

— Я очень стараюсь заработать на женитьбу, Элоиза. Каждую ночь пишу, не покладая рук.

Я невольно глянул в сторону, туда, где под буком в осенних цветах лежала огромная стопка твоих портретов. Ни одного я не продал ни сегодня, ни вчера, ни на прошлой неделе.

— Может быть, тебе, — ты сделала голос очень нежным, — найти… — я знал, что ты скажешь.

— Нормальную работу? — закончил я твоё предложение. Ты потупила взгляд.

— Я пытался, — прошептал я и тоже отвёл взгляд. — Ты же знаешь! Неделю я работал писцом в лавке. Целых две — зашивал ботинки. Я пробовал считать чужие деньги. Но я не смог нигде задержаться надолго.

— Но почему?

Да, Элоиза, признаюсь, я люблю немного бравады даже в такие минуты, когда и сам готов разрыдаться.

— Потому что тогда я должен был бы расстаться с тобой. Этого ты добиваешься? — я глянул на тебя с хитрецой.

— Расстаться?! Как?! Почему?! — огонёк страха метнулся в твоих глазах, а значит мне пора было выдавать заготовленную реплику.

— Потому что, каждый раз, когда я смотрю на тебя… снова становлюсь художником.

Ой, что тут началось! Ты сорвалась с качелей и принялась мутузить меня:

— Николя! Вот отрезать бы твой острый язык! Однажды он приведёт тебя на плаху! — мы повалились в траву и хохотал, я дёргал тебя за растрепавшиеся рыжие волосы.

— Наконец-то я её увидел! — воскликнул я, указывая на маленькую грудку, показавшуюся из платья.

Ты стыдливо прикрыла её и встала. В свете луны ты искрилась и казалась прозрачной. И я вскричал:

— Всю ночь я буду рисовать твой портрет в свете луны! И завтра на рынке завсегдатаи будут драться за этот портрет. Потому что на свете нет ничего прекраснее! я уверен, я знаю!

— Никто и никогда не повесит на стену мой портрет, Николя, — вздохнула ты. — Сапожник повесит колодки. Охотник повесит оленьи рога. Портной — полку с нитками. Повариха — половники и травы. А кто повесит эти портреты? Тот, кому зимой надо закрыть дырку в прохудившейся стене? Так ему не хватит денег купить картину, Николя, — ты вздохнула. — Красота не продаётся, мой любимый.