Дворник из сказки, или Рыжее счастье под ёлочкой

Глава 2.1. Василиса

— Уложила? — в спальню к моим непоседам заглядывает Алевтина Ивановна, старая подруга матери и по совместительству наша чудо-нянечка, у которой терпение если не резиновое, то точно бесконечное. А ещё у Алевтины Ивановны самая добрая в мире улыбка, да и характер такой же. Недаром мои карапузы все как один зовут её ласково — баба Аля.

— Ага! — выдыхаю с облегчением: утихомирить пятнадцать человек-пятилеток стоило недюжинных сил.

— Пойдём, чая, Васюнь, попьём! — шепчет баба Аля. — У меня пряники есть.

— С удовольствием, — улыбаюсь в ответ и уже хочу подняться с деревянного стульчика, как в окне замечаю чью-то странную тень. Мороз разрисовал стёкла узорами — толком не разглядеть. Но там, снаружи, совершенно точно кто-то есть, и этот кто-то упорно пытается заглянуть в спальню к моим детям.

— Ой! — выдыхаю взволнованно и подрываюсь к окну, правда, возле кроватки Игорька Залужного спотыкаюсь о его сандалии и больно падаю.

— Вася! — шипит в дверях баба Аля. — Ну куда тебя понесло! Сейчас их всех перебудишь и опять до вечера голодной останешься!

— Там кто-то ходит, — растирая ушибленную коленку, тычу пальцем в сторону окна.

— Да нет там никого! — хмурится Алевтина Ивановна, пристально вглядываясь в морозные узоры. — Привиделось тебе, Вась!

— Может, и привиделось, — пожимаю плечами.

И правда, тень испарилась, будто и не было её никогда. Да и кому надо ходить под окнами детского сада, тем более и территория у нас уже как два года закрытая – чужой не войдёт. И всё же на душе неспокойно как-то, волнительно.

— Я чай пока разолью, — отмахивается от моих видений женщина и аккуратно прикрывает за собой дверь.

Киваю. На всякий случай проверяю, не проснулся ли кто и снова смотрю на белёсое стекло вдалеке.

«Показалось», — бубню про себя и тихонько иду к выходу. Но стоит мне потянуть ручку двери, как за спиной раздаётся тихий скрежет, словно мышь царапает за плинтусом. Так и хочется вскрикнуть от неожиданности, но я вовремя прикрываю рукой рот.

Настороженно скольжу взглядом по спящим детям — всё тихо. С опаской смотрю на окно — и снова эта чернота за ним в уголке. Перепрыгивая через детскую обувь, подлетаю к подоконнику и сквозь изморозь на стекле пытаюсь разобрать, кого же там принесла нелёгкая, и едва не падаю, когда понимаю, что какой-то бомжеватого вида мужик, совершенно не обращая на меня внимание, пытается расчистить ноготком для себя глазок в наш детский мир. Вот сволочь! Извращенец! Так и хочется со всего размаха треснуть по стеклу, дабы спугнуть урода, но понимаю, что дети только-только заснули, а потому кидаю на подоконник свободное одеяльце, чтобы перекрыть зрительный доступ мерзавцу, а сама со всех ног несусь в раздевалку. Наспех накидываю на себя пуховик и прямо так, в балетках на босу ногу, несусь по длинным коридорам спящего детсада к выходу на улицу.

— Дядя Ваня! — запыхавшись врываюсь в коморку нашего сторожа и разочарованно выдыхаю, когда на посту охраны никого не нахожу. Ну, конечно, время обеда! И всем плевать, что по территории детского учреждения гуляет озабоченный бомж.

— Ладно! Сама справлюсь! — кручу головой по сторонам, чтобы прихватить с собой что-нибудь потяжелее — идти в одиночку, да ещё и с пустыми руками, на извращенца немного боязно — но ничего, кроме старой швабры с изодранной на ней половой тряпкой, не нахожу.

«Это лучше, чем ничего!» — успокаиваю себя как могу и по расчищенным дорожкам бегу к окнам нашей группы, чтобы раз и навсегда отвадить подонка подглядывать за детьми.

— А ну, отошёл! — размахивая шваброй ору со всей дури на согнутого в три погибели извращенца, всё так же старательно расчищающего себе дырочку в обледеневшем стекле.

На ушах мужика болтается кривая, поеденная молью меховая шапка, драная телогрейка, размера на три больше, чем нужно, неряшливо сидит на тщедушном тельце мерзавца. А старые валенки до колен и цвета залежалого сена борода на лице урода не оставляют сомнений — на сон моих карапузов покусился не кто иной, как сбежавший из мест заключения зек.

— Тс-с, — тем временем небрежно отмахивается мужик и продолжает дышать своим перегаром на лёд.

— Я тебе сейчас покажу «тс-с», — рычу разъярённой медведицей, за спиной которой целый рой несмышлёных медвежат. — Пошёл вон, извращенец, пока я полицию не вызвала! — и нацелившись грязной тряпкой на швабре, как штыком на врага, смело иду на мужика. Ну как смело? Дрожу вся от холода и дикого страха, ноги, окоченевшие в балетках, едва передвигаю, но разве имею право отступить?

— Руки вверх! — командую дрожащим голосом и тыкаю в бомжа тряпкой. — Быстро!

— Совсем больная? — наконец отвлекается от своих грязных делишек мужик и морщится, заметив, чем я пытаюсь его отогнать. — Мне дядя Ваня разрешил!

— Дядя Ваня? — очумело сглатываю — вот уж не ожидала от нашего сторожа — но швабру не опускаю. — Теперь ясно, как ты сюда попал! Ну ничего! Оба ответ перед Кикиморой держать будете! А ну, пошёл! — подгоняю старого извращенца отойти от окна, про себя, правда, отмечая, что не такой он уж и старый.

Напротив, весьма молодой и даже симпатичный, только одет, как бомж, да и с головой однозначно проблемы. Разве здоровый человек станет за детьми подсматривать? И ладно бы чей родитель был — простительно! Но этого бородатого мужлана я совершенно точно вижу впервые...

— Может, хватит в меня тряпкой тыкать! — возмущается хамоватый мерзавец бархатистым баритоном, даже не думая повиноваться. Вот же козерог какой! — Ты вообще кто такая? Чего привязалась?

— Я привязалась? — закипаю электрическим чайником и со всей дури начинаю дубасить мужика шваброй по хребту. — Сейчас ты у меня узнаешь, кто я такая! На всю жизнь свою повёрнутую запомнишь!

— Чокнутая! — хрипит тот, едва уворачиваясь от мокрой и весьма вонючей тряпки.

— Вон пошёл от окон! — меня не остановить, тем более подонок решает, по всей видимости, сдаться и начинает медленно, но верно пятиться задом от меня.