Дяды

Детство

За окном старой покосившейся избушки лил осенний дождь. Крупные капли падали на землю, разбиваясь на радужные брызги, орошая вечную землю. Ещё было тепло, но деревья уже поменяли свои наряды, готовясь обнажиться к зиме. А в узкой комнате ютились двое: седовласый старец и его молодой ученик. Старик готовился к предстоящему дню памяти предков, потому перепроверял по десятому кругу необходимые ингредиенты и атрибуты, а розовощекий парень, лет четырнадцати уже давно сомлел от печки и теперь клевал носом, слушая шепотки пестуна. Неожиданно старик заговорил:

— Бабка лютая была. Дааа... У неё не забалуешь. Причём без разницы свой ты, али чужой, взрослый или ещё дитя, любого крепко держала в кулаке. Порой сидишь, думаешь, как бы Третьяку фофан поставить или крапивой стегануть по голым ногам, но без злобы, а ради хохмы. Только подумал и улыбнулся в своих мыслях, а тут, ка-а-ак клюкой прилетит по макушке, враз добрый настрой улетучивается, потом ещё этот каркающий окрик. " Думы держи в узде! Громкие и глупые мысли не дают душе распознать шаги горя и несчастий!" Бабку уважали и боялись все, даже кузнец! — тяжело вздохнул и вновь зашептал: — Здоровый был детина, не чета нынешнему племени, однажды пьяный сумел отбиться от волков одними руками. Рыжему варгу и вовсе хребет переломил, народ пока собирался на крики Васюты, а он уже сдюжил. Потом к бабке Маланье попал за помогой. Раны через седмицу запаршивели, а деревня без кузнеца, тьфу, просто десяток домов. Вот местные мужики его на руках и дотащили, а мы с детворой впереди бежали, дорогу указывали. Курей и шавок пинали, чтобы под ноги мужикам те не попали. Тогда то я к ней с услужение и попал, — ворожей задумался на минутку и принялся вновь толочь в ступе корешки. — Как сейчас помню, кузнеца наказала в дом тащить. После оглядела всех сурово так, пальцем меня поманила и приказала с этого момента каждый день приходить по утру. Маменька в слезы. "Не пущу к ведьме". Батенька тоже для виду пошумел, только вот никто ничего супротив не сделал. Дааа...

Старик вновь вздохнул, перебирая чёрными от постоянной работы с растениями пальцами мешочки с травами, а на подслеповатых глазах заблестела влага. Лучина оттеняла все рытвинки и глубокие морщины на старом измученном лице, будто кора столетнего дуба, а не кожа. А через мгновение лицо светлой грустью засветилось от воспоминаний, которые перенесли его в далекое прошлое, где он совсем еще малышом беззаботно жил с родителями.

Пятьдесят лет назад. Кривые Сучьи.

На завалинке сидел мужик в коротком кафтане и вырезал маленьким кривым ножом деревянную подделку, сдунув стружку, пристально посмотрел на получившийся результат. Довольно крякнув, отложил инструмент в сторону, а сам вытянул затекшие от неудобной позы ноги, смешно подрыгивая сапогами. Подставив лицо под яркое весеннее солнце, с удовольствием зажмурился. Понежившись, вдруг встрепенулся. На лицо тут же налетели тени дел и забот.

— Еремей, етить тебя коромыслом, а-ну быстро домой! — ругался отец. — Забот невпроворот, а он лужи меряет ногами.

Затем в босоногого мальчишку, восьми лет от роду полетел ком земли, но скорее для острастки, а не дабы причинить вред.

— Да, батенька, — не глядя в лицо родичу, а рассматривая грязные ногти на ногах, кротко промолвил мальчуган.

— Наказы все выполнил? Скотине воды натаскал? Солому перевернул? Яму засыпал у курятника, что лисица из-за твоего недогляду подкопала? — перечислял задания, что раздал ещё утром родитель.

— Всё сделал. Только... яму не закопал. Лопату Сирка взял, чтобы червей набрать для рыбалки, а так и не вернул, — принялся оправдываться Еремей.

— Да что б тебя утопцы съели, — зло ляпнул мужик. — Один бестолковее другого. Со среднего хоть рыба сушится на зиму, а от тебя одни сопли. Тьфу, непутевый... Иди в хату, мамка звала кушать.

— А ты? — переспросил малец.

— А ты... — передразнивая сына, прогундосил отец. — Вместе пойдём. Ноги оботри, нечего грязь в хату тащить.

Не успели отец с сыном зайти в дом, как тут же с улицы подскочил взмыленный сосед в старом дырявом жупане, на плече острога. Тяжело дыша, облокотился на плетень.

— Беда, Ямроз! — сквозь хриплое дыхание начал свою речь гончар — Кузнеца волки подрали. Бери сынков, пошли стаю бить.

Отец отреагировал мгновенно, раздавая указания:

— Еремей, в хлеву топор и вилы возьми, я пожрать в дорогу харчей прихвачу. Быстрее, сучье племя!

Мальчишка рванул со всех ног, выполняя наказ отца. Споткнувшись об рябую курицу у самой двери, больно ударился плечом об косяк. Схватив вилы и топор, выбежал из хлева и пнул куру, что вновь кинулась под ноги.

— Дурная? Не видишь, что тороплюсь? В суп захотела раньше своей очереди? — прикрикнул на глупую птицу. На крик вышел грозный черный петух, и малец поторопился от греха подальше.

— Веди, Берга, – отобрав топор у сына, тут же заправил его за широкий пояс. Закинув на плечо вилы, быстрым шагом догнал соседа. Через всю деревню прошли двое мужчин, а возле каждой хаты по дороге к ним присоединились односельчане, вооружённые чем попало и с серьёзными рожами. Толпа быстро набралась, даже дурачок Прошенька шёл торжественно впереди, таща на вытянутых руках ярморочный шест с разноцветными лентами. По мимо взрослых в толпе были и вьюноши в тревожном возбуждении, а позади всех стайка ребятни в ожидании развлечения.

Кузня стояла особливо от деревни, на берегу речушки-переплюйки, чьи шумные и быстрые воды могли сбить взрослого мужа с ног и исправно крутить жернова. Редкая зелень в огороде, куча угля и бочки с водой, а позади закопчённые стены жилища и водяное колесо. На лужайке перед онемевшей кузни лежал полушубок ее хозяина, а рядом с ним поломанные и убитые шесть щенков одного выводка, поодаль лежал кузнец на боку, сжимая в руках рыжего, здорового варга. Тяжело дыша, Васюта исходился потом, глаза его были прикрыты, а запачканная сажей рубашка промокла от крови.

— Сирень, тыкни подранка, вон он, сука, — командовал староста. — Ямроз, варг твой. Проверить всех, только будьте осторожны.