Дяды

Большой праздник

Сёстры вещие везде, На земле и на воде, Кругом, кругом водят пляс. Трижды — этой, трижды — той, Трижды снова, девять! Стой!

— «Макбет», Уильям Шекспир.

Одетый в чистую белую рубаху, длиной до пят, подпоясанный красным ремешком, босоногий Еремей шел следом за ведуньей. Не смотря на почтенный возраст, старуха передвигалась быстро, попутно отгоняя зверье и прочую нечисть шепотками и заговорами. Даже хозяин леса — медведь старался обойти стороной, что уж говорить про других.

Чем ближе они подходили к Лысой горе, тем чаще встречались попутчики, которых Маланья приветствовала кивком, лишь изредка перебрасывалась Парой фраз с другими ворожея и и ведунами. В какой-то момент из маленького людского ручейка образовалась полно водная река из сотен нарядно одетых мужчин и женщин. Молодые девушки щеголяли веником из полевых трав, призывно улыбались парням, но дальше взглядов их общение не заходило. Ближе к полудню группа достигла ворот, которую охраняли дюжина мужчин с самострелами. Они глядели хмуро из под укреплённых шапок, часто вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Внимание Еремея привлекла красивая девушка с лукошком, что шла отдельно от остальных. Глаза её были печальны, да и сама горбилась, словно несла непомерный груз. На голове венок из ковыля и чертополоха, что смотрелся, как сорочье гнездо. Девушка бросила грустный взгляд на ворожея и улыбнулась уголками губ. Парень завороженно смотрел на её тело, слегка скрытое под прозрачной рубашкой.

— Куды пялишься? — подзатыльником вырвала из грёз Маланья. — То с Древьнем в гляделки играет, то с "кукушки" глаз не сводит. Того ли я в ученики взяла?

— Кукушка? — переспросил Еремей. – Та самая?

— Та, да не та. Эх, не скоро ещё научишься отличать добро от зла, хотя с какой стороны смотреть, – старуха задумалась на мгновенье, собираясь с мыслями. — Птица откладывает свои яйца в чужие гнезда, птенец—приёмыш сбрасывает своих неожиданных братьев и сестёр, чтобы получать всю еду от отчима и мачехи. А эта... — махнула рукой в сторону девушки. — Разлучает семьи. Мужик, потерявший голову от похоти бросает все, что нажил : семью, дом, надел и бросается в объятия твари. Через пол года-год, она брюхатая бросает своего избранного, а новорождённого меняет на продление молодости. Только вот мужик... Через год с тоски угасает и лезет или в петлю, или теряется в лесу.

— А почему тогда кукушка?

— Разница то в чем? В чужой дом пошла, чужую радость и любовь ворует, а те, у кого она отняла, сброшены с родного гнезда.

Еремей ошарашено смотрел на кукушку уже другими глазами. Но молчал не долго, новый вопрос уже готов было сорваться с губ, как бабка зашипела на него.

— Дома спросишь, тут не нужно.

В тот же миг мимо них прошел старик без левого уха.

****

Праздник Даров.

Тропа бурой лентой плелась все выше и выше, теряясь под тенью огромного дуба, а по ней с радостными улыбками идиотов шли крестьяне, рабочие и прочие служки. С хмурыми лицами людей было намного меньше, в них безошибочно узнавались старосты и старейшины, согнутые ответственностью, ведьмы и ведуны, преисполненные знаниями, суккубы и сатиры в предвкушении пучины сладострастия. Все чаще попадались одноухие. И теперь не только мужчины и старики.

На большой поляне разбросаны палатки и временные стоянки для отдыха прибывших на праздник. В больших чанах варили пьяный мед и овощные супы. На пеньках и бревна сидели девушки, поочерёдно вплетая друг другу в распущенные волосы полевые цветы, колосья пшеницы или ячменя. Люд был торжественно весёлый и беззаботно расслабленный. Остановившись в нерешительности, Еремей с завистью смотрел на молодых, вкушающих пенный мед. Пока ведьма не сжалилась над ним.

— Иди. Погуляй. Сама тебя найду.

Всю ночь горели огни, водили хороводы и пили мед. Всё чаще парочки, беззаботно смеясь и держась за руки, уходили из-под пригляда родичей, прячась в тенях огромного дуба, не боясь нечисти, злых людей и лиходеев. Но на то он и праздник даров, чтобы каждый получил вдоволь с щедрой руки хозяек. Все меньше у костра оставалось молодых, кого-то сморила тяжёлая дорога и капелька хмеля, другие нашли себе парочку и уединились, третьи слушали истории стариков. И вот за костром остались лишь трое. Смешливый парень с непослушными кудрями, что весь вечер строил из себя не весь кого, "кукушка" , да сам Еремей. Помня наставления Маланьи, ученик ведьмы обходил её стороной и на лёгкие прикосновения и откровенные взгляды старался не обращать внимание, хоть кровь и бурлила в нем, сьуча в висках набатом, глаза искали её среди других. Тяжело вздохнув, парень поднялся. Но только он достиг ближайшего шатра, горячие руки обхватили его со сзади, в спину уперлась грудь разлучницы, а на ухо жарко посыпались слова.

— Не бойся меня, юный ворожей. Я не причиню тебе зла. Да, я кукушка. Такой родилась, такой и умру. Но я не выбираю гнездо, которое будет разорено. Одержимые сами ко мне приходят. Останься со мной в эту ночь, подари немного своего жара, я умею быть благодарной.

Разум чуть было не покинул тело Еремея, но он взял себя в руки, резко развернулся. Затем глядя в омут зелёных глаз произнёс.

– Под тенью великого дуба, я заключают договор. Я останусь с тобой этой ночью, а ты не причинишь мне вреда, умышленного или нет, ни словом, ни делом, ни умыслом, ни ворожбой. Договор!

Со скучающим взглядом дева отпрянула от него. Разочаровано покачала головой.

— А мог бы быть самым счастливым целую ночь. Прощай, ученик ведьмы.

Парень смотрел, как кукушка мягкой походкой вернулась к костру, протянула руку рыжему, а после потянула его в тень, сладко смеясь.

"Держи думы в узде, за громкими мыслями не слышно беды..." – гулкими ударами раздались слова Маланьи. Горестно вздохнув, Еремей пошёл спать. Найдя себе незанятое место, лёг на траву, закинув руку за голову. Только он сомкнул глаза, как его толкнули в бок.