Дьявол и Город Крови: Там избы ждут на курьих ножках...

Глава 12. Посредница

Сон у Маньки был неспокойный. Снилось ей, что избушка ее совсем развалилась, и жить ей негде, и что бабка-опекунша осуждающе выговаривает ей за ее непокорность и грозит всякими муками. А еще снилось, будто она маленькая, сидит под голой железной кроватью, в воздухе летают отрубленные головы, которые уже совсем сгнили, так что одни черепа остались, а некоторые только начали гнить, и один из черепов, похожий на лошадиный, упал на землю и покатится к ней, чтобы сделать какое-нибудь непотребство. Но она почему-то не испугалась, а начала разглядывать головы, прикидывая, как они могут летать, если крыльев у них нет, и даже тело осталось где-то в другом месте.

Видимо, якшанье с Дьяволом не прошло даром.

И вдруг увидела себя в поле: она почти летела над ним, над большими синими, красными и желтыми цветами, над зеленой до одури травой, а небо было синим-пресиним, как лазурное море, которое было где-то тут, рядом — сырое и соленое, и она как наяву дышала его одурманивающим запахом.

Манька ахнула и подумала радостно: неужто это я?

И как только подумала, сон на нее обиделся, не иначе — вдруг начал выталкивать из себя, потому что ей такие сны не полагались…

Сон был чужой — Манька это сразу поняла, но из сна уходить не хотела, воспротивившись, и сразу почувствовала себя заключенной в чужом теле, где-то в животе у человека, который какое-то время еще продолжал парить над полем, но оболочка уже не принадлежала ей, и она отчаянно позавидовала тому, кто наслаждался летом и морем где-то там, далеко — уж слишком сон был реальным.

Проснулась она с тяжелым чувством обреченности. Поначалу, когда она только собиралась в это удивительное странствие, все казалось легко. Легко топать в железе, легко тащить на спине запаски, и думалось, что выйдет она за огороды, а Радиоведущая — вот она!

Да не тут-то было!

О железный каравай она уже в который раз обломала все зубы. Дьявол обещал, что новые ломаться не будут, но ломались. Да так быстро, что едва из десны успевали показаться. Ну, хоть росли! И почти не убывало железо, плохо стачиваясь о снег и убивая желание жить, все так же мозолило и снашивало мясо до кости. И получалось, не она железо, а железо ее изнашивает.

И домой бы воротиться, да куда? Если Дьявол не обманул, не было у нее больше дома — сгорела ее сараюшка. Когда-то этот сгнивший дом достался ей в наследство от бабки-опекунши. В двенадцать лет старушка решила продать ее на потеху собутыльникам, пришлось из дома сбежать. Приютить ее оказалось некому. Лето и осень жила на ферме: помогала убирать за коровами, там же спала, на сене под навесом, зато молоко было досыта, доярки хлебом подкармливали, иногда одежду давали — и школу не бросила, мечтая о том, что когда-нибудь станет большим и уважаемым человеком. А в середине зимы, под новый год, опекунша напилась пьяной и замерзла под забором. Искать и тащить ее домой оказалось некому. Но никто стараний ее в деревне не оценил, всем было до лампочки, наоборот, обходили стороной, считая, не от мира сего и ума нет, если умнее собирается стать.

С таким грузом жизнь среди людей будет не легче, чем здесь, в глухом лесу, странствие же, по крайне мере, делало ее жизнь непредсказуемой.

К слову сказать, когда ее гнали, Манька не обижалась. С голодухи железный каравай казался вкуснее. Худо ли бедно, одну четверть она сгрызла, и, если так пойдет дальше, лет через шесть все три каравая осилит. Срок большой, но где-то далеко, как свет в туннеле, маячил конец.

Шалаш остыл, уголья потухли, и костер теплился едва-едва. Дьявол экономил дрова, собранные накануне, и держал костер не для обогрева, а отпугнуть хищников. Утро давно прошло, но метель закончилась, пора было собираться в дорогу. Она каждый день надеялась, что, наконец, выберется из этого проклятущего бесконечного Зачарованного Леса, но надежда была напрасной. Дьявол сказал, что он заканчивается у подножия Неизведанных Гор, а до гор по карте было еще ой как далеко! И охотничьи домики давно не попадались, крупа и соль подошли к концу, а хомячьи норы — глубоко под снегом, не доберешься, да и земля промерзла, ни топор, ни посох ее не берет.

Но, с учетом недавнего ночного разговора, может это не так плохо?

Господи, где ее только не носило! Места были разные — жизнь одинаковая!

И люди...

Вспомнив про вампиров, жить сразу расхотелось. Прошлым днем мела метель, и у нее было время подумать. Сомнения и размышления привели к тому, что нельзя умирать с долгами, лучше попытаться отравить жизнь отравляющим настолько, насколько получится, тогда жизнь не будет прожита зря, а смерть бесцельной. Главное, начало положено: колодец и Кикимора не так много, но не так мало. Во-первых, объяснилась с драконами Благодетельницы, во-вторых, отплатила Кикиморе за изведенную скотину. И, если раньше у нее оставалось перед Идеальной Женщиной какое-то чувство вины за убиенную тетушку, то на утро она встала со странным чувством свободы. Может, еще бы чего надумала, но пришлось идти ловить рыбу, чтобы не помереть с голоду.

Первой здравой мыслью после пробуждения была мысль запастись где-нибудь по дороге осиновыми кольями — единственное пока доступное ей оружие. Если сказки не врали про нежить, значит, и про остальное тоже. Методов против вампиров в сказаниях перечислили немного: колья из проклятого дерева-осины, огонь, святая вода, кресты и солнце.

Но как-то странно, как будто во дворце печки не топили, или вампиры в церковь не ходили. Все четыре идеологии славили Благодетельницу — чего ей от них бегать?