Дьявол и Город Крови: Там избы ждут на курьих ножках...

Глава 13. Разговоры у костра

Манька ступила под сень деревьев — и очутилась посреди заснеженного леса. Впереди — полутораметровые сугробы, над головой — надсадный свист сквозного хохочущего ветра. О весне напоминали только прозрачные сосули на ближайших к опушке ветвях, да оттаявшие ямы вокруг стволов. Земля, согретая неугасимыми поленьями, была всего-то на десять минут ходу — от берега до лесной опушки. Позади в просветах еще оставалось что-то от весны: светлое голубое небо, изумрудная полоска — и, какое-то время, как мираж, видела она две сиротливые избы. Избы стояли бревном к бревну, повернувшись в ее сторону глубокими с черным блеском на солнце глазами-окошками. 

Сердце сжалось, к горлу подступил ком — насилу заставила себя отвести глаза.

— Счастья вам… — прошептала тихо, прощаясь, и тяжело вздохнула: — Опять найдут себе какую-нибудь Бабу Ягу…

— А тебе какое дело? На чужое имущество позарилась?

После того, как двинулись в путь, Дьявол приободрился, воспрял духом — он назад не оглядывался.

— Так ведь живые, — уныло оправдала Манька свой интерес. Приостановилась, подвязалась теплой шерстяной шалью, прикрыв спину и грудь, чтобы куртка не продувалась снизу, достала теплую рукавичку. И пожалела, что побрезговала соболиной шубой Бабой Яги. Куртка до колена на искусственном меху не ватник и не тулуп — от ветра защита ненадежная. Да и штаны с начесом к вечеру превратятся в застывший короб. А могла бы подрезать шубу до своего размера, штаны теплые скроить из подола — запах въевшейся мертвечины при такой погоде выветрился бы дня через три.  Но нет, гордость не позволила, хотела порядочность свою перед Дьяволом напоказ выставить: «чужое не беру!». А чем соболиная шуба Бабы Яги хуже другого подаяния, ей-то она уже не понадобится, а Дьяволу и вовсе наплевать, во что она одета, он ее и голую видел, когда снегом обмороженную растирал. Видела же, что на другом берегу реки никакой весной и близко не пахнет.

— Приснилось тебе, — Дьявол заслонил вид на островок лета посреди зимы, подталкивая ее вперед. — Но, если сон твой, обязательно нагонит! — он жестом указал ей на ноги. — Ты лучше на посох и обутки посмотри! Много, видно, землицы во сне исходила…

Манька ахнула.

Что-то случилось с железом, пока гостила у Бабы Яги: обувь смотрелась изношенной, будто отшагала километры дорог — вот-вот башмаки каши запросят! — и посох стал еще на четвертинку короче. Полюбовалась гладкими с бархатистой кожей без единой царапины ладонями, погляделась в зеркальце: оно отразило задорные с хитринкой глаза, курносый нос и часть губы, полыбилась, еще раз убедившись, что десны не окровавленные, без припухлостей, с мелкими белыми выступами новеньких зубов.  Лицо полностью в зеркальце не умещалось, но Манька и так знала, что хороша собой. Сунула зеркальце в карман котомки и заглянула внутрь: заветная бутыль с живой водой лежала среди прочего скарба. И даже рогатина из ветви неугасимого полена крепилась к посохам. Она не горела, но испускала тепло, приятно согревая спину. Неугасимые поленья будто специально нарастили для нее эту толстую поленобразную рогатину, переплетаясь между собой и срастаясь в одну ветвь. И выросла она за одну ночь — крепкая, легкая, с небольшой выемкой в месте срастания, будто она несла с собой два полена. 

Нет, не зря она столько времени искала Посредницу!

Вспомнив, как лишилась живой воды как раз после того, как стала считать себя красавицей, постаралась упрятать радость от Дьявола: сурово нахмурилась, обратив взор к горизонту, представила уличающую ее Благодетельницу, согласилась со всеми обвинениями в свой адрес и мысленно ужаснулась трудностям далекого пути.

Настроение, конечно, было жаль — зато бутыль целее!

И неожиданно уловила отрывки радиопередачи, почему-то в себе:

— Берегитесь! Идет тать пожрать плоть детей, развести мужей и жен, обобрать людей! Чудовище выткнула Бабушке Яге глаза! Перерубила шею! Вынула внутренности и проткнула сердце!..

Забыв о живой воде, с удивлением прислушалась к истеричному воплю, прозвучавшему у самого уха. Как радио, она работала из рук вон плохо: все каналы мешались в один гул, и явно прозвучавшая волна, похожая на галлюцинацию, ее напугала. Звон, особенно в левом ухе — к слову сказать, она к нему давно привыкла, думая, что это внутренности у нее так работают — всегда был, но теперь в этом звоне она слышала отдельные слова и даже целые предложения, тонувшие в скрежете  — что-то среднее между визгом пилы и стрекотом обезумевших цикад.

Сам собой напросился малоутешительный вывод: так вот, значит, как Идеальная Женщина достает людей, когда человек вдруг усматривает в ней врага! Люди слышали радио не только снаружи, но и внутри себя, а если внутри, получалось, что человек как бы сам думает. И ужаснулась: если догадка верная, каждый встречный увидит в ней смерть и разорение: кто согласится поменять собственные мысли на разумное исследование ее речи? А голос у Благодетельницы в уме звучал задушевно, проникновенно, и такой родной, что сама она на мгновение почти поверила в то, что идет, как тать.

Дьявол не раз пытался ей объяснить, почему люди относились к ней с неприязнью, но пока сама не услышала…

По истине Дьявол обладал дьявольским терпением, когда исподволь направлял взор на бьющих ее врагов. Сама бы она никогда не догадалась, как ее подставили и сделали изгоем. Как щеку, чтобы удары сыпались именно на нее, а вампир в это время оставался белым и пушистым. Так учил Спаситель. Ведь не подставил священнику другую щеку: «если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?», и не проклял священника, как беспомощную смоковницу, которая не могла за себя заступиться. Значит, прав Дьявол…