Дьявол и Город Крови: Там избы ждут на курьих ножках...

Глава 17. Черти

Вроде и отмыла все, и хлоркой прошлась, но в большой избе все еще неприятно шибало в нос протухшим горелым мясом. Запах вроде должен был выветриться. С ног не валил, но оставался, а откуда шел — непонятно. Пока дверь была открыта, запах уходил, а за ночь копился снова, с утра в избу не сунешься. Манька подумала: надо еще раз проверить, не было ли у Бабы Яги в избе тайных комнат. Ее передернуло от одной мысли о покойниках, а каково было избе носить в себе такой кошмар? Любой бы на ее месте заболел!

— Да-а, память твоя все еще у вампира! — заметил Дьявол, глядя, как она озирается по сторонам и топчется на месте. Зеркало она видела, а вот где, забыла.

— Ты, давай, вспоминай, а я избу проверю! — предложил он. Подозрительно передернулся, принюхиваясь и прислушиваясь к скрипу половиц. — Что-то мне этот запашок тоже не нравится, жутко не люблю мертвечину, а изба нам еще пригодится!

Дьявол слегка смутился, когда Манька удивленно приподняла бровь.  

— Я, конечно, не ругаю нечисть, даже поощряю, когда она привносит нетрадиционные способы наказания проклятому народу, — оправдался он, — но только не в случае, когда я сам выступаю в качестве передовой позиции. Будет неприятно в пылу битвы обнаружить за спиной черта… — и, заметив ее опешивший взгляд, пояснил: — Избы решили выступить с тобой одним фронтом, а я не могу дать убиться ни за грош имуществу Совершенной Помазанницы, так что не накручивай себя, ты тут как бы ни при делах.  

Он прошел по избе взад-вперед, а Манька вдруг с нескрываемой радостью поняла, что на этот раз Дьявол собирается объединиться с ней, а не с нечистью. Наверное, потому, что она собиралась воевать с нечистью, которая уже ее боялась, рассудила она. По крайней мере, вероятно, нечисть забеспокоилась, узнав, что некто разделал старую-престарую нечисть, как самую настоящую свинью. Даже с обычным хряком мало кто мог справиться в одиночку, трое держали, а кто-то один вскрывал артерию на шее, а Баба Яга по размерам превосходила взрослого откормленного хряка раза в три. А может еще про Кикимору проведали, хотя это вряд ли, все болота сейчас были подо льдом, она надеялась, что о ее кончине узнают только весной, а до весны было еще далеко.   

Лицо Дьявола стало по-деловому озабоченным.

—  Черти — мои слуги, работники Небесного царств… Они меньше всего хотели бы выступить шпионами на стороне противника, — объяснил он, наталкивая ее на мысль, что в избе есть некто нестрашный.

Манька напряглась.

— И уж если я могу дать вам шанс подружиться… Чувствую, пространство изогнулось в нескольких местах, больнее пространства я не видел, —  сделал он заключение. — Но о пространстве твоим умом не понять! — Дьявол тяжело вздохнул, прошелся по ней безнадежным взглядом, шагнул вперед и застыл перед стеной. Но, заметив ее недовольное лицо, напомнил ворчливо: — Ты не забывай, до совершенства тебе еще далеко!  Я, между прочим, не в угоду тебе тут медитирую. Пространство — мой конек. Многие пытались с ним шутить, но у меня получается лучше всех, потому что тренирую себя каждый день. Вот если бы ты себя так изнуряла!

Манька и сама знала, что была неуклюжей. Когда Дьявол бил ее дубиной, удары иногда пропускала. Ко всем ранам, полученным в походе от железа, добавлялись синяки. Но кое-какие приемы, которые он показывал, она запоминала, и нет-нет, но в последнее время Дьяволу тоже от нее досталось.

Бы!

Он как всегда уходил от ударов, перестав существовать в плотном теле. Призрачные следы от посоха он потом еще долго рассматривал и рассказывал, что многие в таком поединке перестали бы существовать. Манька принимала похвалу на свой счет, но на десятом или двадцатом разе догадалась, что Дьявол над нее глумился, а не хвалил, потешаясь над ее самолюбием. Было обидно, но втайне она радовалась, что показала себя Богу Нечисти с плохой стороны.

А Дьявол забыл о ней, уставившись во все пространство сразу. Она догадалась, что он стал больше, чем она могла его увидеть. Лицо его окаменело, в уголках губ заиграла зловещая ухмылка, и обычно черные, как провалы в бездну глаза, вдруг зажглись призрачным голубым сиянием. От Дьявола повеяло холодом. Руки ее занемели, она в мгновение продрогла до костей, а ведь держала в руках живой огонь. Ей даже показалось, что из него выползают толстенные щупальца. Она шестым чувством улавливала их тень и искажение пространства, которое подернулось маревом — и эти щупальца начинают прощупывать стены избушки, проваливаясь в стены. Плащ, всегда черный снаружи и красный внутри, вдруг стал снежно-белый, совсем как у того старика, которого она однажды видела во сне. Ветра в избе не было и в помине, но плащ развевался, как грозные крылья. А еще его трость вдруг превратилась в белый посох с прозрачным камнем, и от камня тоже лился свет.

Со всех сторон к нему стекались лучи, сначала прозрачные, а по мере приближения явные, и получалось, будто он стал столпом огня. Света в его глазах хватило бы осветить, или освятить не одну горницу. И вроде он был, но как будто не был. Когда Манька хотела посмотреть на то, что творится вокруг, она видела сквозь него даже лучше обычного. И она немного струхнула. От света, озарившего его, хотелось упасть на колени и каяться, но вовремя удержалась: каяться ей как будто было не в чем, а в чем было, она уже сто раз покаялась. Ей захотелось подойти и ткнуть в него пальцем, но вид грозного Дьявола заставил ее тут же отказаться от этой глупой мысли.  Она даже подумала, что, возможно, он и не врет, когда рассказывает о себе, что он кого-то судит, наказывает и отправляет в Небытие.