Дьявол знает правду

Пролог

Иногда я думаю: а если бы я проснулась на минуту раньше?

Могла бы я что-то изменить? Была бы мама ещё жива, а папа встретил бы меня на пороге, как всегда? Что, если бы я спустилась вниз и увидела что-то, что должно было остаться в темноте? Или я просто умерла бы вместе с ними?

В ту ночь мне снился жасмин. Он пах по-другому. Слишком пронзительно, почти горько, как будто цветы начали вянуть. Я проснулась резко, сердце колотилось, словно предупреждая о том, что должно было случиться.

В доме было тихо. Но это была не та утренняя тишина, когда весь дом ещё спит, и не та, что приходит после дождя. Это была мёртвая тишина. Она будто дышала мне в лицо, забираясь под кожу.

Эта тишина была неправильной.

Я медленно села в кровати, пытаясь понять, что не так.

Рядом на тумбочке стоял мамин ночной букет жасмина, но запах был настолько удушающим, что мне стало не по себе.

Я слезла с кровати и, босиком ступая по холодному полу, вышла в коридор.

— Мам? — позвала тихо, - Пап?

Обычно она отзывалась сразу. Иногда — сонным голосом, иногда с лёгкой усмешкой, если уже проснулась и хлопотала на кухне. Ответа не было. Отец тоже молчал.

Я помню этот момент так, будто он длится до сих пор: мой шаг по лестнице, моя рука, сжимающая перила, запах утреннего кофе, который всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с чем-то медным, тёплым.

И кровь.

Я увидела её не сразу.

Сначала был только край ковра, пропитанный алым. Потом — мамины пальцы, застывшие в растопыренном движении, словно она пыталась за что-то ухватиться.

А потом я увидела их целиком.

Мама лежала на полу, её глаза были открыты, но пусты. Папа сидел в кресле, его рука свисала вниз, а в ней… Пистолет.

Я не сразу поняла, что он мёртв.

Мир вокруг меня качнулся, и я почувствовала, как внутри меня что-то ломается, как трескается лёд под ногами, когда уже некуда бежать.

Я хотела закричать. Но не смогла. Воздух застрял в лёгких, и всё, что я смогла сделать, — это шагнуть назад, медленно, будто в кошмаре, из которого никак не выбраться.

Меня нашли в таком состоянии — стоящей на лестнице, с широко раскрытыми глазами.

Я не помню, как меня забрали. Я не помню, как меня сажали в машину скорой.

Когда я пришла в себя, я уже сидела в полицейском участке.

— Всё ясно. Муж убил жену, потом себя.

Они говорили об этом так, будто мои родители не лежали в холодных мешках, пока я сидела перед ними в прокуренной комнате. Эти слова пронзили меня, как лезвие. Я сидела на жёстком стуле, ноги не доставали до пола, пальцы сжимали тонкую ткань рубашки. Я смотрела на этих людей в форме, взрослых, умных, тех, кто должен был разбираться в таких вещах.

Но они даже не пытались.

— Нет, — сказала я.

Они даже не посмотрели на меня.

— Обычный случай, — добавил другой. — Мужчины иногда делают такие вещи. Вспышка ревности, усталость, деньги.

Я не верила своим ушам.

— Нет! — закричала я. — Вы не знаете моего папу! Он бы никогда не тронул маму!

— Мы понимаем, что тебе тяжело…

— Нет! Он её любил! Он нас любил!

Я пыталась объяснить. Пыталась сказать, что накануне отец смеялся. Что он обнимал маму, целовал её волосы. Что они были счастливы.

Разве люди, которые хотят убить, ведут себя так?

Но меня не слушали.

— Послушай, девочка… Всё указывает на это. На пистолете его отпечатки. Следов борьбы нет. Всё чисто.
— Это подстроили! — закричала я. — Это ложь!

Я обвела взглядом взрослых в комнате. Все они смотрели на меня одинаково: сочувственно, с жалостью, но не веря ни единому моему слову.

Я хотела закричать, что они идиоты. Что я знала своего отца. Но всё, что я смогла сделать, — это сжаться в кресле, уставившись в пустоту.

— Скорее всего дело будет закрыто, - добавил другой полицейский.

Я замерла. Закрыто.

Как можно закрыть что-то, не разобравшись? Как можно так легко стереть жизни двух людей, поставить на них точку и больше не смотреть в эту сторону?

И я вдруг поняла: никто не будет искать правду. Никто, кроме меня.

Детский дом встретил меня стенами цвета грязной воды и запахом сырости.

Я молчала. Не играла. Не ела.

Иногда воспитательницы пытались говорить со мной, но я не отвечала. Я только сидела у окна и ждала… Чего? Я не знала.

А потом за мной пришла она.

Сначала я увидела только тёмные перчатки, сложенные на деревянном столе. Потом услышала голос — низкий, властный, спокойный.

— Ты не останешься здесь, piccola.

Я подняла голову.

Передо мной стояла женщина в строгом чёрном платье, с идеально уложенными седыми волосами и тёмными глазами, в которых не было ни капли сочувствия.

Я узнала её. Крёстная.

Я видела её несколько раз, но никогда близко. Она не приходила к нам на праздники, не писала открытки на день рождения. Я знала только её имя — донна Виктория Лоренци.

И я знала, что мама всегда говорила о ней с оттенком беспокойства.

— Почему? — спросила я, потому что больше ничего не могла сказать.

Женщина чуть склонила голову, будто оценивая меня.

— Потому что я так решила.

Она говорила так, будто это был простой факт, не подлежащий обсуждению. Воспитательница нервно мяла руки.

— Синьора Лоренци, мы должны сначала пройти формальные процедуры, документы…

— Всё уже улажено, — коротко отрезала донна. — Девочка идёт со мной.

Я моргнула. Так просто?

— Вы моя… крёстная? — спросила я.

Женщина кивнула.

— Да.

— Но… Почему вы здесь?

Я не знала, зачем спросила. Просто хотела понять, почему человек, который почти не был частью моей жизни, вдруг решил забрать меня.

— Ты — дочь Антонио и Изабеллы. И ты не должна быть в этом месте.

Она сказала это так, будто этого было достаточно. Я не знала, что ответить. У меня не было выбора. Но и оставаться в этом сером доме среди чужих людей я тоже не хотела. Я просто кивнула.