Дыхание ангела

Bocche di Leone

В конце ноября 1538 года, приблизительно за месяц до внезапной кончины Андреа Гритти, на набережную Сан Марко ступил молодой человек, который прекрасно говорил на венецианском диалекте и при этом представлялся венгерским купцом Кристофом Орбаном. Он прибыл в Венецию для закупки соли и посуды из муранского стекла. Держался торговец скромно и сдержанно. Но по тому факту, что он прекрасно ориентировался в городе и уверенно по нему перемещался, можно было предположить, что он бывал здесь ранее или, возможно, даже жил.

Первым делом он отправился на рынок возле церкви Сан-Джакометто, где долго и задумчиво бродил по торговым рядам. При этом взор его был направлен отнюдь не на буйствующее многообразие товаров - он будто искал кого-то в пестрой толпе людей, беспрестанно снующих от прилавка к прилавку. В какой-то момент он остановился возле сухой старушки, продающей кружевную дамскую шаль, и внимательно посмотрел в ее печальное морщинистое лицо. Заметив к себе интерес от возможного покупателя, пожилая женщина подняла на него глаза, и с ее лицом тут же произошла метаморфоза. Оно осветилось широкой восторженной улыбкой, а грустные глаза вдруг заискрились детским счастьем! В тот же миг молодой человек поднес указательный палец руки к своим губам и, бережно взяв старушку за локоть, повел ее подальше от шумной рыночной толпы. Завернув в один из немноголюдных переулков, эти двое остановились и вдруг сердечно обнялись.

- Кахарман, мальчик мой! Как же так? Я думала, ты сгорел в пожаре вместе с господином Домиником! - произнесла женщина сквозь слезы.

- Тише, тетушка Мария! В ту роковую ночь мне удалось спастись.

И действительно, купцом из Венгрии оказался подмастерье Доминика Фалди, благополучно сбежавший со своим учителем из Венеции более года назад. Богатый яркий кафтан вкупе со щегольской шляпой сделали свое дело, превратив местного простолюдина в иноземного торговца. А благообразной старушкой, которую он встретил на рынке, была верная служанка маэстро, которая тихо доживала свой век, следя за порядком в палаццо Фалди.

- Как поживаете? Вас не обижает новый хозяин? - участливо спросил Кахарман, протягивая ей носовой платок.

- Так некому меня обижать. Старший сын господина Доминика заявился только через несколько месяцев после его смерти. Он один раз обошел весь дом и в тот же день уехал. Больше я его не видела. Он хотел было меня выгнать, но потом вспомнил, как я его в детстве нянчила, и сжалился.

- И что же, вы сейчас живете одна в этом большом доме?

- Одна. Даже поговорить не с кем, - ответила старушка и опять всплакнула.

- Тетушка Мария, пустите меня переночевать в палаццо! Всего лишь на одну ночь!

- Ну, я не знаю... А вдруг мне потом влетит за это от нового хозяина?

- Так он же сейчас невесть где живет. Он про это и не узнает!

- Боязно мне. Вдруг я этим нарушу какое-то правило...

- Худо от этого точно никому не будет. А то мне в этом городе совсем некуда податься.

Последние слова Кахармана умилостивили пожилую женщину, и она согласилась приютить его до утра. Дабы не привлекать лишнего внимания, новоиспеченный венгерский купец вошел в палаццо Фалди уже после заката. Он долго и терпеливо отвечал на бесконечные вопросы старушки относительно своего мнимого спасения и личной жизни. И, наконец дождавшись момента, когда она отошла ко сну, Кахарман аккуратно опустил вниз парадную люстру дома и вытащил чашу, ради которой совершил свое опасное путешествие. Перед самым рассветом, оставив на столике возле кровати Марии несколько золотых цехинов, он покинул этот одинокий дом.

По дороге к пристани юноша на мгновение остановился возле почтового ящика и опустил в него письмо. Этот факт можно было бы и вовсе не удостаивать вниманием, если бы не одна деталь: в послании стояла дата: 20 ноября 1537 года, а написано оно было рукой Доминика Фалди, который считался погибшим. (Маэстро долго думал, прежде чем решился написать открытое обвинение против дожа. Именно открытое, ибо письмо было подписано и на день его написания, который был указан рядом с подписью, маэстро был еще жив и здоров...) Вряд ли кто-то стал бы выяснять причину, по которой это письмо шло до адресата целый год. Но зато все эти необычные детали должны были привлечь к нему особое внимание тайной канцелярии.

Тут надо отметить, что дож Андреа Гритти, опаленный горячим азартом захватывающей политической игры, упорно не замечал реальной угрозы, которая давно неминуемой тучей собралась над его головой. А источником этой угрозы была та самая тайная канцелярия, которая собирала и внимательно изучала доносы от граждан республики. Как бы странно и дико это ни звучало, но именно доносы являли собой один из главных столпов венецианской государственности! И поскольку этот нехитрый способ общения с гражданами всячески поощрялся властью и приносил ей огромную пользу, то и организован он был с размахом. Это была настоящая нервная система республики! По всему городу были разбросаны ее нервные окончания в виде почтовых ящиков для доносов, вмурованных в стены зданий. Они были выполнены в виде оскаленной морды льва или человеческого лица, искаженного страшной гримасой. Причем эти ящики имели строгое разделение по типам преступлений: контрабанда, богохульство, неуплата налогов, взяточничество, кража, несоблюдение санитарных норм и т.д. На каждом из них была надпись, соответствующая конкретному правонарушению. И, как правило, эта надпись звучала очень поэтично. Например, на ящиках для доносов в уклонении от уплаты налогов было выбито следующее: «Для тайных обвинений против любого, кто скрывает милости или услуги или тайно сговорился, дабы утаить истинный доход от них». Настоящий белый стих!

Поток всей этой корреспонденции был стабильным, и по его плотности можно было даже анализировать общий уровень настроения жителей республики. В сытые периоды или во время карнавалов доносов было меньше, а вот в голодные годы их количество росло в геометрической прогрессии. На анонимки власть никак не реагировала, но для общей статистики изучала. И был среди всей этой обширной почтовой паутины один тип ящиков, в которые письма попадали крайне редко. На них была следующая надпись: «Для тайных обвинений в прямой измене или косвенном попустительстве оной». Подобные доносы рассматривались наиболее тщательно и всегда заканчивались казнью. Обычно казнили изменщика, реже - доносчика... И записка, опущенная именно в этот ящик, сыграла в судьбе правителя Венеции решающую роль.