Дыхание сердца. Книга первая

Глава 8

      Странная усталость пожирала изнутри. Марис не знала, сколько прошло времени — она потерялась в ожидании среди бесконечной боли и сожалений, мерзкого чувства, что кололо глубоко под рёбрами, там, куда не достать, даже если расцарапать грудь. Девушка болезненно поморщилась, поднялась на руках и почувствовала, как снова плачет, истерика подступала к горлу снова и снова. Марис казалось, что больнее уже некуда, но каждая мысль о том, что случилось, причиняла боль, которая волнами растекалась внутри, рвала душу на куски и забиралась в самые тёмные уголки её сердца, откуда сомнения, страх и отчаяние уже невозможно достать. Каждая слезинка, обжигая щёки, падала на землю, разбивалась, порождая цветы — прекрасные, хрупкие на вид, такие нежные, будто само олицетворение слабости. Марис склонялась над бутонами, что были её же частичками, молила о чуде, просила о помощи, шептала цветам о том, как сильно они ей нужны, ведь каждый цветок мог сотворить чудо, исполнить желаемое, излечить от любой болезни, подарить свет, такой яркий, что рассеет тьму, исцелит даже душу, изуродованную болью. Но только не Марис. Она заплатила слишком большую цену за это чудо. Постель расцветала поляной, цветы ярким свечением дарили тепло и умиротворение, стоило лишь взглянуть на них. Этот свет был виден далеко за пределами замка. Слухи расползались быстрее, чем можно представить, но Габриэль всеми силами убеждал всех в том, что ничего не происходит, что всё хорошо.

— Марис, поешь, — Габриэль в который раз принес поднос с новой порцией еды, а старую, нетронутую, отдал за дверь. Каждый чёртов раз, когда он видел её в таком состоянии, его сердце болезненно сжималось, но он был не в силах что-то сделать. Он уже пытался переписать её воспоминания, но у него не вышло. Может, всё дело в настолько сильных чувствах к этому человеку, или же он сам не хотел заставлять Марис насильно быть с ним? Эти чувства не давали ему покоя, он потерял сон, накручивая круги под дверью в покои, принадлежавшие ему раньше. Он слышал, как она плачет, как зовёт этого «Дайчи», как просит у него прощения. Она действительно очень любила его.

      Марис даже не повернулась к Габриэлю — она так и лежала, зарывшись в цветы, что сама же породила. Были видны лишь её плечи, что дрожали от многодневной истерики. Ей не хотелось ничего, лишь бы тихо умереть. Ведь без него ей не нужно было ничего. Отец был рад, когда узнал, что дочка вскоре станет супругой Габриэля, и даже не переживал; как же он ошибался…

      Габриэль стоял возле кровати, собираясь с духом.

      Как же эта невероятная, добрая и такая необычная русалка изменила его. О силе и отваге Габриэля ходили легенды во всех океанах, и не было той твари морской, что не знала этого русала. Но сейчас он стоял перед той, что смогла преобразить некогда холодного и сурового воина, и боялся. Она могла пробудить в нём то, о чём мечтали миллионы, он полагал, что она ответит ему взаимностью. Насколько же он был слеп и глуп. У него было столько времени, чтобы сказать об этом Марис, чтобы рассказать ей всё, дать прочувствовать. Если бы он был более решительным по отношению к ней, если бы признался раньше, то всё было бы не так — она бы точно ответила ему взаимностью, если бы поняла, насколько он её любил. Всё не должно было закончиться так.

      Сжав руки в кулаки, Габриэль заплыл на постель и прилёг позади Марис. Он уткнулся носом в её плечо и чуть прижал хрупкое тело к себе. Русалка не сопротивлялась, да и к чему? Она смотрела на слегка колышущиеся цветы пустым безжизненным взглядом, а из глаз по-прежнему стекали слёзы, порождая всё больше чудесных цветов.

— Прости меня, — тихо прошептал Габриэль. Он не знал, за что именно извинялся: за то, что не дал им быть вместе? За то, что врал её отцу? За то, что врал всему народу? За то, что врал себе? Или за то, что безгранично любил её? Русал чувствовал, что обязан сказать, он должен был сделать это.

— Ты не виноват… — голос Марис был совсем не такой, как обычно. Он не лился из её уст приятной мелодией. Этот тон, эти слова, что она давила из себя безжизненным хрипом, резали без ножа.

      Габриэль одним резким движением развернул Марис к себе, заставляя смотреть прямо в его глаза. Столько боли он не видел никогда. Её губы дрожали от снова подступающей истерики, она готова была вновь разрыдаться в голос. Путаясь в цветках, Габриэль притянул Марис к себе и крепко обнял.

— Ты настолько сильно его любишь? — как же ему сложно дались эти слова. Но он просто не мог смотреть на то, как она медленно умирает.

      Марис лишь утвердительно закивала, приобнимая Габриэля, она прятала лицо у него на груди, повторяя лишь одно тихое «люблю», что слабым эхом долетело до сердца Габби, оставляя кровоточащие рваные раны на его душе. Что бы ни случилось, он всегда останется для неё лучшим другом. Тем, что столько сделал для неё, что всегда был рядом. Она очень дорожила им. Но не любила его, нет. То, что она испытывала к Дайчи, было чем-то неземным, чем-то, что нельзя описать, о чём нельзя рассказать. Она готова была ради него на всё, и уже множество раз доказывала, что готова была даже умереть за него.

— Я отпущу тебя, сотру тебя из памяти всех, даже из памяти твоего отца. Тебя больше не будет существовать для подводного мира. Ты тут будешь чужая. Ты готова на такое? — Габриэль чуть отстранился, глядя на Марис.

      Она же молчала, смотрела будто сквозь него и обдумывала его слова. Что будет, если она останется? Сколько она протянет? И протянет ли вообще? Ведь жить без Дайчи, без её Дайчи она попросту не могла. Что будет с отцом, когда он узнает, что его дочь умерла? Что выплакала весь свой свет, пожертвовала всем ради какого-то человека? Пусть это было эгоистично, нелепо, но сделать так, будто её никогда не существовало, не было лучшим вариантом — это было тем, что выбрала Марис.

— А как же ты? — Марис сфокусировала взгляд на лице Габриэля.

— Я смогу жить с этим, — его голос предательски дрогнул, но он должен был вытерпеть эту боль длиною в вечность. — Мне достаточно того, что ты жива и счастлива, — он провёл рукой по её волосам и тепло улыбнулся. Он сделает всё ради нее. Будет жить с этой болью в сердце и будет единственным, кто помнит её.