Джентльмен из зеркала

9 глава

Зима, медленно, но верно, утвердила свою власть над Йоркширом. Ноябрьские ветра, порывистые и влажные, сменились пронизывающими декабрьскими, несущими с собой колючую изморозь, оседающую на голых ветвях деревьев, словно хрупкое кружево, и на темных камнях Гринторн-Мэнора, придавая им вид засахаренных леденцов. По утрам лужи у крыльца схватывались тонким, хрустальным ледком, звеняще хрустевшим под тяжелыми колесами редких экипажей и подковами лошадей. Воздух потерял свою осеннюю мягкость, став резким, металлическим на вкус и промозглым до самых костей. В доме Гронгеров воцарилась по-настоящему утробная стужа. Даже камины, ненасытно пожиравшие охапки дров, купленные мистером Гронгером у его же арендаторов, не могли прогнать сырую, цепкую прохладу, пробиравшуюся сквозь щели в старых, перекосившихся рамах, поднимавшуюся от каменных, никогда по-настоящему не прогревавшихся полов и сочившуюся из стен, пропитанных вековой сыростью. Лорелайн теперь редко расставалась с плотной шерстяной шалью даже в своей комнате, а по ночам куталась в два стеганых одеяла, чувствуя, как холодный воздух буквально висит в пространстве, и каждое движение под одеялом вызывало мурашки.

Эта физическая прохлада как нельзя лучше соответствовала атмосфере, царящей в доме. Мистер Фарнсби, этот столп практичности и главная надежда тетки, внезапно объявил о необходимости срочного отъезда в Лондон по неотложным деловым вопросам, связанным с какими-то поставками шерсти и внезапно открывшимися, сулящими баснословные прибыли, коммерческими перспективами. Его отъезд был столь же стремительным и деловитым, как и все его действия: он прислал краткую, сухую, вежливую записку, извещавшую о его скором возвращении «в пределах месяца, если тому не воспрепятствуют непреодолимые обстоятельства или форс-мажор на бирже», и удалился, оставив после себя вакуум неопределенности и ледяное молчание.

Для миссис Гронгер это стало жестоким и неожиданным ударом. Ее расчетливые планы, уже почти приведшие к желанной, предсказуемой развязке, внезапно рухнули. «Рыбка сорвалась с крючка», — именно эта фраза, произнесенная ею сквозь стиснутые зубы за утренним чаем на следующий день после получения злополучной записки, как нельзя лучше характеризовала ее состояние. Ее лицо, обычно напоминавшее маску из белого, полированного мрамора, теперь было искажено гримасой сдержанной, но оттого еще более страшной ярости и глубокого, непрощающего недовольства. Она не упрекала Лорелайн прямо, не повышала голоса — это было бы ниже ее достоинства, — но каждый ее взгляд, холодный и острый, как шило, каждое слово, обращенное к племяннице, дышало ледяным упреком, будто это она сама, своим недостаточным рвением или излишней меланхолией, виновата в непредусмотрительности и внезапной коммерческой активности мистера Фарнсби.

— Целый месяц! — восклицала она, мерно расхаживая по ковру гостиной, в то время как Лорелайн сидела, склонив голову над бесконечным шитьем, стараясь не делать ни одного лишнего движения. — Целый месяц неизвестности и выброшенных на ветер усилий! После Рождества общество совсем впадет в уныние, а все мало-мальски приличные, проверенные партии будут разобраны. Это полная катастрофа, Лорелайн. Катастрофа, в которую ты нас ввергла своим… своим необъяснимым отсутствием энтузиазма!

Лорелайн молчала, втыкая иголку в сложный узор на пяльцах, сосредоточившись на ровности стежков, как будто от этого зависела ее жизнь. Внутри нее, вопреки всему, вопреки страху перед гневом тетки и общей безысходности положения, пела тихая, ликующая, запретная струна. Месяц! Целый месяц передышки! Тридцать дней без тяжелого, оценивающего взгляда мистера Фарнсби, без его пространных, лишенных всякой поэзии рассуждений об урожаях кормовой свеклы и продуктивности овец, без этого давящего чувства, что тебя вот-вот передадут в надежные руки, как ценную, но обременительную вещь. Это был неожиданный, ниспосланный свыше подарок, долгожданная передышка в ее безнадежной ситуации.

Но тетка не собиралась сидеть сложа руки, предаваясь унынию. Ее первоначальное замешательство и ярость быстро сменились привычной, холодной, железной решимостью.

— Очевидно, мы избрали неверную стратегию, — заявила она однажды утром, словно опытный полководец, анализирующий причины проигранной битвы и планирующий новое наступление. — Мы действовали слишком прямолинейно, исходя из сиюминутной выгоды. Фарнсби — человек дела, грубоватый прагматик, ему нужна была конкретика и очевидная польза. Но другие… другие мужчины, возможно, обладающие более тонкой душевной организацией или просто утомленные жизнью, могут быть пойманы на иные, более изысканные сети. — Она внимательно, почти что по-хозяйски, окинула Лорелайн взглядом, словно рассматривая холст, на котором предстоит написать новую картину. — Твоя пассивность и меланхолия, эта твоя вечная отстраненность, которые так отпугнули молодых повес, ищущих лишь легкомысленного флирта, могут, как это ни парадоксально, привлечь мужчину другого склада. Мужчину зрелых лет, который ищет не блеска и пустой болтовни, а тихого, спокойного пристанища. Который устал от светской суеты и хочет видеть в жене не собеседницу или украшение гостиной, а… утешительницу. Молчаливую, преданную, благодарную. Живой оберег от одиночества.

Лорелайн с ужасом и брезгливостью слушала эти слова, нанизанные, как ядовитые бусины. Новый план тетки казался ей еще более унизительным и отвратительным, чем предыдущий. Если раньше ее пытались продать как качественный, с хорошей родословной, но залежавшийся товар, то теперь ее готовили к роли тихого, безропотного, почти что декоративного приложения к дому какого-нибудь уставшего от жизни старого человека, живой сиделки и слушательницы для его старческих жалоб и воспоминаний.

— Я… я не уверена, что вполне понимаю вашу мысль, тетя, — тихо, запинаясь, проговорила она, чувствуя, как холодный пот проступает у нее на спине.

— А ты и не должна понимать, дитя мое, — отрезала миссис Гронгер с ледяной улыбкой. — Твое дело — слушаться и повиноваться. Твой разум и твои чувства в данном вопросе являются не более чем помехой. С сегодняшнего дня мы делаем акцент на твоей хрупкости. На твоей… болезненной потребности в защите и покровительстве. Поменьше прямых, оценивающих взглядов, побольше опущенных, стыдливых глаз. Поменьше умных, пусть и робких, речей, побольше молчаливого, почти что благоговейного согласия. Ты — раненая птичка, птенец, выпавший из гнезда, которого нужно приютить, согреть и о котором нужно заботиться. Такая роль, искусно разыгранная, способна тронуть сердце, которое уже очерствело и не способно тронуться ни красотой, ни умом.