Джентльмен из зеркала

11 глава

Зима за окнами Гринторн-Мэнора уплотнилась, въелась в стены, стала привычной и почти осязаемой реальностью, как запах старого воска и влажной шерсти, витавший в коридорах. Снег, некогда казавшийся волшебным, девственным покрывалом, превратился в надоедливую, холодную помеху: растаяв в слякоть на проезжих дорогах под копытами редких лошадей, он вновь замерзал к утру в колючий, неровный, предательский наст, грозивший падением и вывихом неосторожной ноге. Дни стояли короткие, серые, унылые, наполненные бледным, жидким, тоскливым светом, который едва пробивался сквозь сплошную пелену тяжелых свинцовых облаков и казался таким же выхолощенным, безрадостным и потухшим, как и жизнь, что влачила Лорелайн в этих стенах. Воздух в доме, несмотря на постоянно топящиеся камины, насквозь пропитался сыростью, запахом древесного дыма, щелочного мыла и невысказанного, густого, как кисель, напряжения, что висело между его обитателями, готовое прорваться в любой момент.

Но в этой внешней стуже и внутренней, давящей тоске для Лорелайн вопреки всему расцвел свой собственный, тайный, никому не ведомый сад. Ее комната, особенно по вечерам, когда дом затихал, погружаясь в тревожный, тяжелый сон, превращалась в святилище, в убежище, где происходили настоящие, невозможные чудеса. Связь с Сильваном, некогда пугающая, мистическая и необъяснимая, стала ее кислородом, единственным источником тепла, света и смысла, тем, что заставляло ее сердце биться, а по утрам — вставать с постели.

Они научились общаться, выработав свой собственный, сложный язык, состоящий из полутонов, намеков, взглядов и коротких, но емких слов. Их голосовые «сеансы», когда голоса прорывались сквозь незримую преграду, оставались редкими, драгоценными и трудными, зависящими от каких-то неподвластных им сил. Чаще они по-прежнему использовали записки. Но теперь это был не просто робкий обмен короткими, односложными фразами. Это были настоящие, пусть и миниатюрные, письма, испещренные мелким, старательным почерком, в которых они медленно, осторожно, как бы боясь спугнуть, поверяли друг другу свои самые сокровенные тайны.

Лорелайн рассказывала ему о своем детстве, проведенном в теплом, хоть и бедном, но наполненном любовью доме отца, пахнущем пылью старых, драгоценных книг, кожей переплетов, масляной краской из его кабинета и сладковатым ароматом яблочного пирога, который пекла старая няня. Она писала о матери, чье нежное, улыбающееся лицо она помнила лишь по одному потускневшему портрету в гостиной и чей крошечный золотой медальон всегда был при ней, как талисман. Она описывала ему свое нынешнее одиночество здесь, в этом чужом, враждебном, душном доме, о ледяных, оценивающих взглядах тетки, о невыносимо скучных, унизительных разговорах с мистером Фарнсби, о том, как ее выставляют на показ, как вещь, как лот на аукционе, чья цена определяется лишь полезностью.

«Иногда мне кажется, что я не человек, а функция, — выводила она дрожащей от волнения рукой однажды поздним вечером, после особенно унизительного дня, проведенного в обществе майора, рассказывавшего о своих болезнях. — Функция «жена», «экономка», «носительница фамилии». Они видят не меня, не мои мысли или чувства, а лишь мою потенциальную полезность. Или, что еще хуже, — мою полную бесполезность. И это ощущение съедает меня изнутри».

Сильван читал ее исповеди с таким глубоким, почти физически ощутимым вниманием и участием, что ей порой казалось, будто он сидит прямо здесь, в кресле напротив, а не по ту сторону холодного, непроницаемого стекла. Его ответы были всегда взвешенными, полными не только понимания, но и той самой мужской, твердой, неоспоримой уверенности, которой ей так отчаянно не хватало в реальной жизни.

«Их слепота — их величайшая потеря, Лорелайн, — написал он в ответ, и его буквы, казалось, были выведены с особой силой. — Они смотрят на прекрасный, ограненный алмаз и видят лишь простой булыжник, потому что их глаза зашорены жадностью и предрассудками. Они не способны разглядеть его внутренний, уникальный огонь. Ваша истинная ценность не в том, что вы можете им дать, а в том, кто вы есть. А то, что вы есть, — это нечто редкое, настоящее и прекрасное».

Он, в свою очередь, медленно, доверительно открывал ей свой мир. Мир поместья Ашберн — огромного, богатого, роскошного, но для него давно уже ставшего позолоченной, но оттого не менее душной клеткой. Он рассказывал о своем отце, Олдриче Блэйке — железном дельце, который своим колоссальным состоянием был обязан не древнему наследству, а беспощадной деловой хватке, холодному, безошибочному расчету и столь же расчетливому браку с богатой, но незнатной наследницей, рано угасшей в тени его властной натуры.

«Он видит весь мир как одну большую шахматную доску, а людей — как пешки или, в лучшем случае, более ценные фигуры, которых нужно двигать ради победы, — писал Сильван, и его обычно размашистый, уверенный почерк становился резким, угловатым, будто царапающим бумагу. — Его не интересуют чувства, мечты, привязанности. Только выгода. Баланс. И тотальный контроль. Особенно надо мной, своим единственным наследником и самым ценным активом».

И затем, сделав глубокий вдох, словно собираясь с силами, он выложил свою самую большую тайну, свою незаживающую, кровоточащую рану.

«Он уже много лет ведет переговоры с другим таким же, как он, титаном индустрии, Леопольдом Мирнау. У того есть дочь. Матильда. Их общий, выстраданный план — объединить активы, капиталы и сферы влияния через наш брак. Для отца это — идеальная, безупречная сделка века. Для меня — пожизненная каторга, приговор без права помилования. Она… она его копия. Холодная, расчетливая, сухая, с глазами, как у бухгалтера, подсчитывающего чужие долги до последнего фартинга. В ее присутствии замерзает воздух».

Лорелайн читала это, и сердце ее сжималось от острой, щемящей боли за него и… от странного, жгучего, совершенно незнакомого ей ранее чувства ревности. Она мысленно рисовала себе образ этой Матильды Мирнау — богатой, надменной, безупречно одетой, имеющей то, чего была навсегда лишена она сама: законное право на его руку, одобренное обществом и семьей. И тот факт, что он презирал эту женщину, испытывал к ней почти физическую антипатию, вызывал в ней жгучую, неловкую, грешную радость и чувство глубочайшего облегчения.