Джентльмен из зеркала

12 глава

Последние дни уходящей зимы словно цеплялись за Йоркшир ледяными когтями, не желая уступать свое владычество наступающей весне. Утро начиналось с колючего инея, укрывавшего пожухлую траву и оголенные ветки деревьев хрустальным, но обманчивым покрывалом, которое к полудню подтаивало, превращая дороги в непролазную хлябь из грязи и подтаявшего снега. Воздух, однако, уже не обжигал легкие ледяным дыханием, а нес в себе влажную, свежую прохладу, пахнущую оттаявшей землей, корой деревьев и далеким, но неумолимым приближением тепла. Для обитателей Гринторн-Мэнора это время года означало лишь одно — нескончаемую грязь на пороге, вечно мокрые подолы платьев и необходимость топить камины с удвоенной силой, дабы прогнать въедливую сырость, пропитавшую собой стены старого дома.

Для Лорелайн же эта медленная, тягучая смена сезонов была зеркалом ее собственного состояния. Ледяная скорлупа отчуждения и страха, в которую она заключила себя после того рокового вечера, когда миссис Гронгер уличила ее в разговоре с пустотой, давала трещины, обнажая ее смятение, тоску и робкую, безумную надежду. Надежду, которую она боялась даже назвать по имени. Надзор за ней не ослабевал, напротив, он приобрел форму изощренной, вежливой жестокости. Миссис Гронгер, убежденная в том, что имеет дело с начинающимся помешательством, избрала тактику тотального контроля, приправленного ядовитым снисхождением.

— Лорелайн, дорогая, — говорила она за завтраком, ее голос звучал сладко и опасно, как сироп с примесью мышьяка, — я распорядилась, чтобы Сьюзи приносила тебе утренний чай прямо в постель. Тебе необходим покой. Твои нервы расшатаны, это заметно по твоему бледному виду. Небось, опять ночами увлекалась чтением при свечах? Под глазами пролегли тени.

Или во время рукоделия, когда Лорелайн, стараясь не выдать своего волнения, пыталась украдкой взглянуть на часы в ожидании вечера и возможного, такого редкого теперь, появления Сильвана, тетка язвительно замечала:

— Ты сегодня совсем не в себе, дитя мое. То иглой уколешься, то нитку не ту подберешь. Уж не заболела ли? Может, стоит послать за доктором Бэддли? Он пропишет тебе успокоительное. Очень действенное, на основе лауданума. Сразу прекратятся все эти… тревожные фантазии.

Лорелайн лишь молча качала головой, сжимая в руках вышивальную рамку до побелевших костяшек. Любой ее протест, любая попытка уверять, что с ней все в порядке, трактовались как подтверждение болезни. Ей оставалось лишь молча сносить эту пытку, пряча свои истинные чувства за маской покорности и отрешенности.

Ее единственным спасением были редкие, скупые минуты общения с Сильваном. Их связь стала подобна перекличке заключенных в смежных камерах — отрывистой, осторожной, полной недосказанности. Они почти не разговаривали, опасаясь, что голоса могут быть услышаны за дверью. Их общение свелось к коротким запискам, которые Лорелайн, с замиранием сердца, немедленно сжигала в пламени свечи, вдыхая горьковатый дым своих уничтоженных надежд. Сильван старался быть твердым, обнадеживающим.

«Держитесь, — писал он, и его почерк казался уставшим. «Эта стужа не вечна. Я чувствую, как что-то должно перемениться».

Но и в его скупых сообщениях, и в его взгляде, когда он ненадолго появлялся в зеркале, Лорелайн с каждым днем все яснее читала глубокую, запрятанную усталость и напряжение. Какая-то своя, далекая от нее буря бушевала по ту сторону стекла, и она, запертая в своей клетке, могла лишь догадываться о ее масштабах по отголоскам в его глазах.

Однажды вечером он выглядел особенно суровым.
«Отец вызвал меня сегодня в кабинет, — появилась на листке бумаги эта фраза, выведенная с таким нажимом, что бумага едва не порвалась. «Он поставил ультиматум. Дела семейства Мирнау требуют окончательной ясности. Он ждет моего официального визита к ним на следующей неделе».

Сердце Лорелайн упало, превратившись в маленький, холодный камень. Она знала, что это значит. Конец всем неясным надеждам, всем их немым, тайным беседам. Конец всему.
«И что вы ответили?» — вывела она, чувствуя, как дрожит ее рука.

Он долго смотрел на ее вопрос, его лицо было непроницаемой маской. Казалось, он взвешивал каждое слово, которое собирался написать. Наконец, он исчез из поля зрения и вернулся через несколько минут, держа перед собой большой лист бумаги. Выражение его лица было таким, каким, должно быть, бывает у полководца, принимающего судьбоносное решение перед битвой, — сосредоточенным, отрешенным и непоколебимым.
«Я сказал ему, что не могу этого сделать. Я отказался от этого брака. Окончательно и бесповоротно».

Лорелайн ахнула, судорожно схватившись за спинку стула. Она не осмеливалась верить написанному. Отказаться? Ослушаться воли такого человека, как Олдрич Блэйк? Это было немыслимо. Это было равносильно социальному самоубийству.

Сильван не заставил ее долго ждать подробностей, словно торопясь выплеснуть накопившуюся горечь.
«Он не понял. Сначала он просто не поверил своим ушам. Потом пришла ярость. Такая, какой я никогда не видел. Он кричал, что я гублю все, что он строил годами, что я — эгоистичный, неблагодарный мальчишка, не видящий дальше собственного носа. Он говорил о долге, о чести семьи, о процентах и активах, как будто брак — это слияние двух угольных шахт, а не союз двух людей».

Лорелайн читала, и ей становилось страшно. Она представляла себе эту сцену: роскошный, отделанный темным дубом кабинет, портреты суровых предков на стенах, и посреди всего этого — юный Сильван, противостоящий титану, своему создателю.

«Он требовал причин, — продолжал Сильван, и его почерк стал нервным, рваным. «Он не принимал «нет». Он требовал логичного, взвешенного объяснения. А я… я не мог дать ему его. Я не мог сказать правду. Он счел бы это совершенным безумием. Как я могу объяснить, что не могу жениться на одной женщине, потому что… потому что мои мысли заняты другой? Другой, которую я никогда не видел вживую, с которой говорю через зеркало? Он счел бы меня сумасшедшим и упрятал бы в лечебницу».