Джентльмен из зеркала

14 глава

Неделя, последовавшая за чаепитием у леди Рочестр, тянулась для Лорелайн мучительно и однообразно. Каждый день был похож на предыдущий: утренний туалет под бдительным оком тетки, безвкусный завтрак в гнетущем молчании, долгие часы рукоделия в гостиной, где миссис Гронгер то и дело прерывала свое вязание, чтобы бросить на племянницу испытующий взгляд и произнести какую-нибудь многозначительную фразу о преимуществах стабильности и благоразумия. Воздух в Гринторн-Мэноре был наэлектризован ожиданием, тяжелым и неумолимым, как приближение грозы.

Лорелайн чувствовала себя загнанным зверьком, который уже перестал метаться по клетке и замер в состоянии оцепенения, смирившись с неминуемой участью. Она почти перестала подходить к зеркалу. Та безумная, слабая часть ее души, что еще теплилась где-то в глубине, была окончательно добита мертвым, безжизненным стеклом, упорно отражавшим лишь унылые стены ее комнаты. Сильван исчез. Он стерся, как карандашный набросок, оставив после себя лишь грязный след смутных воспоминаний и щемящую боль утраты чего-то, что, возможно, никогда и не существовало.

Утро, когда мистер Локвуд должен был нанести свой визит, выдалось на удивление ясным и по-настоящему весенним. Солнце заливало коридоры дома золотистым светом, в котором весело плясали пылинки, а за окнами щебетали птицы, устраивая свои гнезда. Эта картина всеобщего пробуждения и радости казалась Лорелайн злой насмешкой. Ее собственный внутренний мир был погружен в глубокий, беспросветный мрак.

Миссис Гронгер с самого рассвета пребывала в состоянии лихорадочной активности. Она распорядилась подать к завтраку свежие круассаны и земляничное варенье — редкие деликатесы в их скромном хозяйстве, — отдала приказ горничной тщательно выбить ковры в гостиной и настояла на том, чтобы Лорелайн надела свое лучшее платье.

— Он человек дела, — наставляла тетка, кружа вокруг неподвижной, как статуя, племянницы и поправляя складки на ее юбке. — Не станет тянуть с решительным словом. Будь готова. И помни: любая твоя нерешительность будет воспринята как глупость или, того хуже, как неуважение. Он делает тебе огромную честь.

Лорелайн молча кивала, глядя в окно на оживающий сад. Ей казалось, что она готовится не к предложению руки и сердца, а к собственной казни. Руки ее были ледяными, а в висках стучало.

Ровно в одиннадцать, как и было условлено, у подъезда раздался скрип колес и тяжелый топот лошадиных копыт. Сердце Лорелайн бешено заколотилось, а затем словно провалилось куда-то в пятки. Она сидела в гостиной, сжимая в руках носовой платок и стараясь дышать ровно.

В дверях появился мистер Гронгер, исполнявший роль церемониймейстера в этом странном спектакле. За ним, тяжелой, уверенной поступью, вошел мистер Локвуд. Он был одет в тот же практичный сюртук, с начищенными до блеска пуговицами, и держал в руках не букет цветов, а плотный, на вид солидный фолиант в кожаном переплете.

— Мистер Локвуд, добро пожаловать! — встретила его миссис Гронгер с подобострастной улыбкой. — Как мы рады вас видеть!

— Миссис Гронгер, мистер Гронгер, — кивнул он, его взгляд сразу же нашел Лорелайн. — Мисс Эверард.

Лорелайн поднялась, сделав неуверенный реверанс. Ноги едва держали ее.

Несколько минут были потрачены на светские условности. Локвуду предложили чай и те самые круассаны. Он отозвался о погоде, о состоянии дорог и о перспективах на урожай ячменя. Его разговор был так же практичен и лишен эмоций, как и он сам. Наконец, отпив последний глоток чая, он поставил чашку с решительным видом и повернулся к Лорелайн.

— Мисс Эверард, — начал он, и в гостиной воцарилась мертвая тишина. — Я уже имел честь беседовать с вашими родственниками и получил их благословение на наш дальнейший… союз. Теперь я хотел бы обратиться непосредственно к вам. Вы произвели на меня впечатление девушки рассудительной, скромной и благоразумной, лишенной тех пустых, вздорных амбиций, что портят нрав нынешних молодых особ.

Он сделал паузу, словно давая ей оценить весомость этой «похвалы». Лорелайн сидела, не дыша, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Мое хозяйство обширно, — продолжал Локвуд, не ожидая ответа. — Дом требует твердой руки. Дети — присмотра и доброго, но строгого руководства. Я не ищу страстной любви или светлого блеска. Я ищу надежную, добродетельную спутницу, которая станет моей правой рукой и опорой в деле сохранения и приумножения моего достояния. — Он посмотрел на нее прямо, своим тяжелым, оценивающим взглядом. — Я предлагаю вам занять это место. Стать моей женой.

Он произнес это не как романтическое предложение, а как деловое соглашение. Как будто предлагал ей должность управляющей с пожизненным контрактом.

В наступившей тишине был слышен лишь треск полена в камине. Все взгляды — тетки, дяди, даже вошедшей со свежим чайником служанки — были прикованы к Лорелайн. От нее ждали ответа. Немедленного, благодарного, согласного.

Но слова застряли у нее в горле. Она смотрела на это серьезное, незнакомое лицо, на его твердый, непоколебимый рот, и ее охватывал животный, ничем не обоснованный ужас. Мысли путались. Она пыталась представить себя в его доме, с его детьми, ведущей его счетные книги… и ее душа содрогалась от отвращения и тоски. Это была не жизнь. Это было медленное, добровольное погребение заживо.

— Я… — попыталась она вымолвить, но голос сорвался на шепот. Перед глазами поплыли темные пятна. Комната закружилась. — Я… прошу прощения…

Она почувствовала, как ее лицо покрывается ледяным потом. Звуки стали доноситься как сквозь толщу воды. Испуганное вскрикивание миссис Гронгер прозвучало где-то очень далеко. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее, — это удивленное, слегка нахмуренное лицо мистера Локвуда.

Очнулась она на кушетке в малой гостиной. В ноздри ударил резкий запах нюхательной соли. Над ней склонилось бледное, перекошенное гневом лицо тетки.

— Ну, вот и прекрасно! — прошипела миссис Гронгер, убирая флакон. — Пришла в себя? Можешь объяснить мне, что это было за недостойное представление?