Джентльмены из Ада

~ Я ВИЖУ СВЕТ, И ОН ГРЕЕТ, А НЕ ЖЖЁТ ~

Вот уже на протяжении нескольких дней Фредерик посещает церковь. Авенир безмолвно, как и обещал, составляет ему компанию. И, опережая все вопросы, это именно та церковь, которая когда-то свела этих юношей вместе, и обручила общей тайной Авенира и Александру.

После того дня, когда Фредерик потерял Александру, не было и минуты, чтобы его не посещало чувство стыда и бессилия. Он не мог поверить, что так просто человек, которого он любил, мог исчезнуть. Только утром он видел ее теплую улыбку, а вечером падал ниц пред пеплом, коим обратилось ее тело. Все вокруг, вся жизнь, лоск и богатство – лишь иллюзия, предаваться которой не стоит до беспамятства. Смерть все расставит по своим местам. Она едина для всех и истинно правдива и честна.

Фредерик потерял всякую надежду вынести собственное существования, оттого еще больше закрылся в себе и не слышал никого вокруг. Он разбрасывал камни на дорогах, по которым ступал, потом о них же спотыкался, но ничто пока не ранило его больше, чем смерть Александры.

Тем же днем, кода смысл его жизни был стерт с лица земли и развеян по ветру, ноги привели его к церквушке на окраине города. Все те же витражные окна при входе. Та же хлипкая двустворчатая дверь с круглыми ручками-кольцами. Те же змеи-искусители плотоядно поглядывающие на ангелов, беззаботно музицирующих на своих маленьких лирах. Все то же чувство отупелой безысходности пред течением жизни.

Только он был другим. Совершенно и абсолютно отрицающим себя прошлого и проклинающим себя настоящего. Что в первый, что второй - достойный прихожанин с израненной душой.

И вот, в минуту дьявольского самоистязания, а по-будничному во время безмолвной молитвы, его сердце вдруг надсадно заныло, заставив его ухватиться за грудь. Он закашлялся. По кончику носа скатилась слеза, так долго дребезжащая в уголке глаза. Его волнения подняли шум в тишине ночной молельни.

Священник, которого Фредерик раньше никогда не знал, держал ночью двери открытыми, говоря, что заблудшая душа не знает сна и не принимает время. Он, безусловно, был прав. Как прав и сейчас, глядя на него с укоризной и одновременно досадуя о том, что ему приходится заботиться о комфорте каждого прихожанина, иногда идя в разрез с интересами оных. И, да, к удивлению Фредерика, помимо них с Авениром, на скамейках с томиками библии в руках приютились мать с ребенком, нищий и молодой человек весьма благородной наружности.

Женщина без конца журила сына, приговаривая сиплым шепотом: «Тише,Иззая!», «Прекрати, Иззая!», «Слушай, Иззая!». В этих словах было столько же любви, сколько капель в океане, бесконечно много и бесконечно прекрасно. Мальчик был чудесным и очень походил на мать. Волосы цвета вороньего крыла, карамельный взгляд, высокие скулы и золотистый оттенок кожи – все это выделяло мать и сына из бледной городской толпы, что делало их нежеланными гостями, но только не здесь.

Нищий, что днем просил милостыню у церкви, а ночью у Бога, пусть и источал не самый приятный аромат, нрав имел такой кроткий и улыбчивый, что никто никогда не отсаживался от него и не убегал в страхе, прикрывая нос от омерзения. Подлинной его истории, увы, никто не знал, но поговаривают, что склочная и жадная женщина всему виной. А была ли то дочь, жена, сестра или мать, не ведала ни одна живая душа.

На фоне привычного ночного сосуществования церкви и прихожан, выделялся только он. Тот, что сидел в темном углу, приютившись за колонной, которая выгодно скрывала его от любопытных глаз. Одет он был по-богатому: двубортный серый костюм, вычищенные до блеска лаковые ботинки и черная кожаная перчатка. Ночи, конечно, были довольно прохладными, но даже эта прохлада не позволит надеть на себя ничего более согревающего, чем пиджак, да и того было сверх меры.

Брешь в сердечной работе и привлекла внимание Фредерика к этому загадочному молодому человеку. Первым, что бросилось в глаза, конечно, была несуразного вида перчатка. Никто летом подобный аксессуар не носит, если только не желает скрыть что-то от посторонних глаз или не замышляет дело настолько грязное, что голыми руками там и не справиться. Допустим, лишней одеже можно найти объяснение, пусть и с натяжкой, но выдумать, отчего его изысканно вылепленное лицо внезапно исказилось гримасой боли, а левая рука, что и была причиной размышлений Фредерика, дернулась, словно в припадке, не было возможным.

Так шум, поднятый Фредериком, волной прокатился по темному и пахнущему ладаном помещению, споткнулся о «Иззая, прекрати!», наткнулся на бессвязные бормотания старика о счастье безмерном и безграничном тому, кого он знает, и нашел приют за колонной в углу, заставив дернуться того, кто имел благородную наружность, и с опасением оглядеться.

Он настойчиво всматривался в каждого, испытывая на прочность то ли себя, то ли своего оппонента. Фредерик понял, что молодой человек что-то искал. Словно комар пролетел над его ухом, прожужжав тайну мироздания, а тот не расслышав ее до конца, вознамерился найти насекомое и выпытать все силой.

К нему подошел священник и что-то прошептал, повелительно опустив ладонь на плечо незнакомца.

Все внутри Фредерика похолодело, когда зеленые глаза, до этого блуждавшие в поисках назойливого и мудрого москита, остановился на нем.

Не слушая, что говорит ему святой отец, незнакомец опустился назад на скамейку, взял в руки библию и кивнул священнику. Все это сопровождалось пристальным взглядом в сторону Фредерика. Тот снова закашлялся, чем привлек внимание всех присутствующих.

Благодаря этой внезапной шумовой завесе, которая свершилась в считанные мгновения, никто не расслышал, как входная дверь отворилась, и внутрь вошли тихо и осторожно.

***

Александра кротко приютилась на самом краю последней скамейки. По выработанной привычке она сразу хотела ухватиться на спасительную для грешника книжицу, но, отринув привычный порыв, одернула руку и положила обе ладони на колени, как учила мама. Глубоко втянув вязкий и тягучий церковный аромат, она выпрямила спину и внимательно осмотрелась вокруг.