Эдикт Крови

Глава 1

— Очнись, тварь!

Удар с хлёстким звуком врезается в лицо, будто раскалывая череп изнутри. Сознание вспыхивает, как искра. Мгновенно. Боль проходит током по всему телу, пробуждая каждый нерв, выдирая меня из вязкой темноты, где не было ни времени, ни памяти.

Глаза открываются. Мир передо мной мутен, как затянутое кровью зеркало. Челюсть сжата. Сквозь зубы — хрип.

Попытка достучаться до силы — тщетна. Пусто. Осталась только оболочка, гудящая от боли и жажды ярости. Я чувствую себя… неважно — это слишком мягко сказано. Разбитый, раздавленный, сырой от боли.

Сколько я здесь? Почему никто не пришёл? Почему до сих пор живу?

Передо мной — он. Истязатель. Изверг в коже человека. Его лицо потное, глаза бегают, но он улыбается, как будто пьянеет от возможности бить снова. В руке — кастет. Мой. Кровавый. Мои клетки на его металле. Прекрасно.

Я облизываю губы, чувствуя солоноватый вкус свежей крови. Он разливается по языку, и что-то во мне оживает. Густая, кипящая ярость. Не слепая — нет. Ярость — осознанная. Хищная.

Медленно, намеренно, я наклоняюсь вперёд, стараясь дотянуться до него зубами. Руки — связаны сзади, запястья ноют от трения. Тело тяжёлое, но я двигаюсь. Даже малейшее движение — это вызов. Клацаю зубами перед его лицом и взрываюсь смехом — злым, диким, горьким — когда он отшатывается, испуганно моргая.

— Ещё хочешь? — почти шепчу я, — я могу.

Удар приходит снова. По той же щеке. Кость под кожей уже ноет, как бешеная собака. Голова дергается вбок. На губах — пульсирующая боль. Но я улыбаюсь. Слабость — горит внутри, а снаружи — усмешка. Не ломайся. Не сейчас.

— Рассказывай! — голос у него взвинченный, дрожащий от нетерпения и страха. Он хочет подчинения. Хочет, чтобы я заговорил. Чтобы сломался.

В ответ — плевок. Кровавый, густой, прямо ему в лицо. И улыбка — с прикусом безумия.

— Только если отсосёшь, — шепчу я, и в голосе моём нет ни капли страха. Только яд. Только злобное наслаждение его яростью.

Он рычит. Удар — теперь в рёбра. Снова. И снова. Кости поют под кожей, грудная клетка сжимается, как от тисков. Я кашляю, кровь течёт изо рта, горячая, солёная, насыщенная — но не сожалею ни на секунду.

Каждый его удар — даёт мне больше. Больше ненависти. Больше осознания, кто я.

Изнутри — жар. Тёмный, древний, такой родной. Как будто что-то глубинное шевелится, пытаясь проснуться.

Через боль слышу другой голос. Другой. Спокойный. Острый как лезвие.

— Хватит.

С трудом слышу его сквозь пульс в ушах, сквозь кашель и сиплое дыхание, но он есть. Звук, который разрезает пространство, останавливает садиста в момент удара.

Я смеюсь снова, глядя на палача сквозь кровь.

"Что, уже боишься?" — спрашиваю без слов. Пусть он читает это в глазах.

Слышу, как решётка со скрежетом отъезжает в сторону, разрезая тишину камеры, как нож гнилую плоть. Металл по камню — звук, от которого зубы ноют. Вдох. Один глаз открывается — сквозь кровь и пот, заливающие лицо.

В камеру входят двое.

Первый — страж Инквизиции. Громада. Высокий, с плечами, как у боевого быка. Лицо скрывает ало-красная маска, на которой сверкают две звезды, словно клеймо власти. Вся остальная фигура — в чёрном. Плащ колышется при каждом шаге, тяжёлый и плотный, как сама смерть. Рука — на рукояти меча. Не угроза, нет. Просто постоянное напоминание: он готов его применить.

Вторая — девушка. Хотя «девушка» звучит слишком мягко. У неё рост доходит ему до груди, но в этих серых, стальных глазах — хладнокровие, способное заморозить даже пылающего демона. Она смотрит на меня с высоты своих каблуков и внутреннего превосходства. И морщит аккуратный, аристократичный носик, будто я — не пленник, а дохлая крыса, валяющаяся у неё под ногами.

Чёрные волосы стянуты в хвост, как у воина. Плащ такой же, как у стража — инквизиторский, чёрный, строгий. На поясе — меч, с гравировкой, которую я бы узнала даже в аду. Инквизиция не носит украшения. Только знаки.

Она подходит ближе. Всего в двух шагах. Этого достаточно, чтобы ощутить запах — холодный металл, кожа, масло для оружия. И горечь... власти.

Смотрит на меня сверху вниз, с выражением такой явной неприязни, будто ей поручили чистить сапоги об мою кровь.

— Рассказывай, где вы его держите, — её голос ровный. Ни угрозы, ни раздражения. Только бесстрастное предложение. — И я подарю тебе быструю смерть.

Я смеюсь. Глухо, хрипло, в горле звенит боль, но я не сдерживаюсь. Боль — моя подруга сегодня. В рёбрах что-то трещит — точно, одно сломано. Отлично.

— Предложение не из лучших, красавица, — прохрипел я, медленно облизывая разбитую губу, чувствуя солоноватую кровь на языке. Мой взгляд скользит по её фигуре, неспешно, с явным интересом. — Может, ты мне покажешь, что ещё умеешь, кроме как стоять и смотреть свысока?

Глаза её прищуриваются. Презрение становится ядом. Её пальцы касаются рукояти меча, почти ласково, как будто она хочет, чтобы я почувствовал, насколько ей нравится мысль разрезать меня.

— Он не сознается, — хрипло бросает страж, не двигаясь. Его голос звучит, как удар кованым сапогом по камню. — Пустая трата времени.

Он не смотрит на меня. Говорит, будто я — предмет. Как закопчённый кусок мяса, который не стоит даже второй попытки. Но я чувствую: его злит, что я смеюсь. Что не сдаюсь.

— Как-то быстро вы сдались, — выдыхаю с хрипом, чувствуя, как внутренности отзываются пульсирующей болью. — Что, вам не хочется спасти вашего вкусного дружочка?

Голос срывается на сип.

— Уверен, ему сейчас хуже, чем мне.

Пытаюсь снова позвать силу — инстинктивно, почти как вздох. Но в груди тут же вспыхивает жар, как от короткого замыкания, и я выгибаюсь, задыхаясь от боли. Электрический разряд пронзает позвоночник, рвёт дыхание пополам. Только бы не заорать.

Она делает шаг.

Её пальцы скрываются за перчатками, холодные. С силой хватает меня за скулы. Щёки горят от боли, челюсть скрипит под давлением. Глаза мои раскрываются шире, но не от страха — от её близости.