Единственная для рыжего опера

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Возьмите Алису с собой!

Как у каждого человека, ну или оборотня, в жизни Кина Хундракура случались разные пробуждения — от совершенно прелестных до совершенно омерзительных. Но одними из самых неприятных были пробуждения от звонков с сообщениями о преступлениях. От подобного «будильника» даже у такого оптимиста, как Кин, сразу портилось настроение.

В этот раз оперативный дежурный УПФ сообщил, что на Синей Хрустальной улице совершено убийство, причем по предварительным данным убита целая семья оборотней. Согласитесь, никто не захочет такое услышать в начале седьмого утра. Вот и Кин не хотел бы, но пришлось, ведь кому, как не ему, старшему оперуполномоченному ОРППО, заниматься подобными вопросами? Тем более, в свое дежурство.

Ехать пришлось на своей машине. УПФ, конечно, могло прислать за ним дежурный полиц-мобиль, но это было бы еще нескоро, ведь сначала он должен был доставить на место преступления следователя, затем экспертов с оборудованием и только затем отправился бы за опером. А ведь время не ждет — искать преступника нужно по горячим следам.

Так что Кин завел свою оранжевую «кошечку» и отправился по записанному под диктовку оперативного дежурного адресу. Когда коллеги, подкалывая Хундракура, интересовались, как же так вышло, что он, пес-оборотень, называет машину «кошечкой», Кин просто предлагал им послушать, как она урчит. Да, в прошлом году он спустил всю годовую премию на двигатель и ходовую индивидуальной сборки, но оно того стоило, ход был идеальным, а мягкий звук мотора — так, просто приятным дополнением.

Синяя Хрустальная улица была всего в получасе езды от дома Кина, почти на самой окраине Фокунни — после нее была только Фиолетовая Хрустальная, и всё — город кончался. Район Хрустальных улиц, от Красной до Фиолетовой, назывался Радужным и был застроен малоэтажными домами максимум на четыре семьи. Люди тут жили далеко не бедные, а дома были обычно подключены к охранным системам. Так что, с одной стороны, напрашивалась версия ограбления, а с другой — именно она-то и казалась весьма маловероятной.

Дом номер сорок три по Синей Хрустальной оказался шикарным трехэтажным особняком. Привычно показав удостоверение с прикрепленным к нему полицейским значком, Кин прошел внутрь. Как подсказали ему дежурившие у входа в дом патрульные, следователь уже прибыл, а эксперты — пока нет. В огромном холле никого не оказалось, но откуда-то справа доносились негромкие голоса, и, направившись в ту сторону, Кин обнаружил шикарно обставленную кухню, а в ней — следователя Лейнда Лейдинлехта, бравшего показания у заплаканной женщины лет пятидесяти.

Дама явно уже получила от успевших побывать на месте происшествия и констатировать смерть потерпевших врачей скорой помощи успокоительное, поэтому выражалась более-менее связно, хотя и была явно потрясена случившимся. Кивнув Лейдинлехту и вежливо поздоровавшись со свидетельницей, Кин пристроился рядом, ожидая, когда следователь выдаст ему указания. Как он понял из дальнейшей беседы, это была домработница, обнаружившая тела. Она не жила в доме, а приходила каждый день в шесть утра, открывая заднюю дверь, которая вела как раз на кухню, своим ключом, и начинала готовить завтрак, который должна была подавать в столовую не позже семи.

Однако сегодня всё пошло не по плану, поскольку, придя в положенное время, госпожа Линнигрюн, во всяком случае, именно так называл домработницу Лейдинлехт, обнаружила на кухне практически полностью залитого кровью хозяина дома, который с довольной улыбкой, выглядевшей в таких условиях совершенно жутко, пил из огромной кружки, судя по запаху, кофе с коньяком.

На встревоженный вопрос домработницы, пожелавшей узнать, всё ли с ним в порядке, господин Ульвбренс, улыбнувшись еще шире, заявил, что у него всё отлично, а когда женщина поинтересовалась, а что с остальными членами семьи, ответил, что с ними тоже всё прекрасно. Однако домработница в это не поверила, что было, учитывая обстоятельства, вполне естественно. Когда она поднялась на второй этаж, то в хозяйской спальне обнаружила окровавленное тело хозяйки дома госпожи Руаты, а поднявшись на третий — тела детей, Инирты и Кленса. Несмотря на охвативший её ужас, госпожа Линнигрюн подходила к каждому и пыталась понять, живы ли они, поднося ко рту зеркальце пудреницы, находившейся в её сумочке, которую она так и носила с собой, поскольку, увидев Ульвбренса в таком состоянии, бросилась искать остальных, даже не раздевшись, и уж тем более, не оставив сумку на вешалке у задней двери, как делала обычно.

Выслушивая эти подробности, Кин в который раз поражался дотошности Лейдинлехта, для которого не существовало мелочей. Вот сам Хундракур далеко не был уверен, что вот так вот сразу сообразил бы уточнить у домработницы, откуда вдруг при ней оказалось зеркальце, а следователь — пожалуйста, всё сразу и выспросил. А ведь это и впрямь было важно, чтобы удостовериться в правдивости получаемых показаний.

Убедившись, что никто из находящихся в своих комнатах Ульвбренсов не дышит, госпожа Линнигрюн позвонила в полицию. Разумеется, по тому телефону, который был у нее с собой в сумочке. И осталась ждать приезда стражей порядка в комнате Кленса, которого проверяла последним, на всякий случай закрывшись изнутри. И да, она определенно уверена, что все двери, в которые она заходила, были не только не заперты, а вообще распахнуты настежь.

Закончив беседовать с домработницей, следователь сделал распечатку показаний с записывающего артефакта и, получив на них подпись свидетельницы, попросил её пока не уходить, поскольку при осмотре дома к ней могут возникнуть вопросы насчет того, что где должно находиться, не пропало ли что-нибудь, и прочее в том же роде. Проводив её в гостиную на первом этаже, Лейдинлехт вернулся на кухню и кратко пересказал Кину, что он уже успел выяснить.