Единственная наследница

Глава 17

Девочку тут же подхватили на руки. Без сопротивления она дала себя унести. Кажется, наше присутствие здорово напугало ее. Возможно, ещё больше, чем было до этого момента.

Пропустить эмоции на лице Фридриха никто даже не подумал. В одном синхронном движении гости обернулись к хозяину.

Я потом, конечно, сверюсь с мнением Грандмастера дедукции, но, по-моему, Фридрих нисколько не расстроился, не впал в ярость, не схватился за сердце в испуге, - ничего слишком живого и чересчур эмоционального, даже с поправкой на принадлежность к другому народу. В целом, он все также расслабленно сидел в удобном кресле, положив ногу на ногу, разместив руки с парочкой перстней на подлокотники. Всем своим видом выдавал себя за обыкновенного семьянина, слегка досадующего на заминку в беседе с гостями, существенно не обремененного кроме того другими заботами.

Да и с девочкой какая, в общем-то, беда? Ребенок, будучи не слишком сообразительным для своего возраста и не постигший азы культуры, воспитания и этикета, ворвался в комнату, прервал разговор, помешал, но так ведь ребенок, младенец, что с него взять.

То есть ничего в мужчине не проявилось такого, чтобы прямо или косвенно можно было отнести к его участию в преступном заговоре. По крайней мере, я не увидела, как бы пристально не всматривалась. Да и, признаться, расстояние между нами было чуть ли не с длину всей гостиной. С препятствиями. В глаза пристально с таким взаимным расположением уже не заглянешь со словами: "Где девочку достал? А, ну быстро сознавайся!.."

- Полагаю, мне нужно объясниться, принимая во внимание причины, побудившие вас посетить мое имение. Эта девочка, - он повел рукой в сторону двери, - моя дочь. Вера Фридриховна Немрих.

Вера!..

Но почему? Но почему Фридриховна-то? Вера - уже хорошо. Немрих - пусть так. Но почему не Генриховна?

Чуть не спросила у Фридриха напрямую. В установившейся на мгновения тишине в комнате вопрос прозвучал бы предельно нелепо.

- Не знал, что у вас есть дети.

- Она до недавнего времени жила в Кёнигсберге на попечении моей матери, - начал объяснять Немрих. - Я давно вдовствую. Но мое здоровье в последние годы серьезно ослабло. Мне наш врач рекомендовал источники Бад-Эмса. Насколько затянется лечение никому не известно, поэтому совместно с братом приняли решение перевезти девочку в Россию и... - он прервался на вздох сожаления, - и оформить удочерение на Генриха. Собственно, вот бумаги.

Фридрих проворно для своей комплекции поднялся на ноги и подошёл к секретеру. Откинув верхнюю панель, вынул из кармана жилета связку ключей, отомкнул ключом один из внутренних ящичков и, пошуршав бумагами, достал одну, вложенную в конверт с уже сломанной печатью, и ещё две, слегка измятые с нижнего края.

- Свидетельство о рождении, - передал он бумагу с огромными черными буквами Stadt Konigsberg и длинное каллиграфически выверенное послание немецких представителей государственной власти к тем, кто желает удостовериться в рождении Веры в году 1867. - Документ об отдаче в удочерение и перемене отчества...

- Отчества? - это уже я.

- Да, отчества, - не глядя в мою сторону, как будто вопрос возник сам собой в воздухе, ответил он неспешно, но опять очень выразительно, чтобы не оставалось сомнений в тяжести принятого решения, вздохнул Фридрих. - Вера Генриховна.

Фух. Вот это поворот.

Бывало ли с вами такое? Казалось бы, всё, задача выполнена, грандиозная тайна раскрыта, самое сложное и трудное позади, закончить с деталями и готово. Свободен. Но, странная штука, положенное удовлетворение от завершения не приходит.

Вот совсем. Как зияла мрачным туманом неизвестности финишная прямая, так и не стало на ней светлее и понятнее.

Нелогично. Так же нелогично, как и отдавать брату дочь в удочерение со сменой отчества с целью рвануть на лечебные воды немецкого курорта. Такое можно было бы допустить, если бы при смерти был отец... Однако, Фридрих вполне себе жив.

Нет, понятно, что "жив" - это все условно. Сегодня жив, завтра не очень, особенно после пятницы вечера и встречи с друзьями. Но, согласитесь, вот так вести размеренную беседу с, по сути, малознакомыми людьми, зная, что срок твой вышел, надо иметь большое мужество и смирение. Я бы не смогла.

С другой стороны, перестает быть странным внезапный побег Генриха к доходному дому Антонова после моего неловкого сообщения о дочери. Мало ли там какие дела, но, как факт, дочь-то номинально уже была, хоть и неродная.

И вроде сходится, и в тоже время, чувствуется недосказанность. Что-то такое, что тщательно прикрыто красивой вуалью. Что-то не то. Не так.

Мои сыщики, наверное, тоже не поверили документам. Александр покрутил, повертел бумагу и отдал своему помощнику. Тот не стал стесняться, даже понюхал листы.

- А давно ли подали прощение?

- Да недели как три назад, - растерянно отвечал Фридрих, с изумлением наблюдая за носом Тихона, исследующего периметр каждого документа.

- Быстро, однако, получили свидетельства.

- Быстро, - согласился мужчина. - Знакомства иногда выручают.

- Скоро ли вам отправляться в путь? Ваша дочь сможет перенести разлуку с отцом?

- На днях уже. Она мала ещё, чтобы горевать об отъезде родителя. Полагаю, Ольга Константиновна окружит ее необходимым материнским теплом и заботой.

Ольга Константиновна - это жена Генриха Карловича.

- Все в порядке? - уточнил с лёгкой улыбкой Фридрих, когда ему подали обратно обнюханные бумаги. - Я был уверен, что дочь Федорова звали Катериной. Поэтому, уж вы меня простите, но она никак не может быть моей Верой.

Будто бы только по именам людей различают. Тут бы очную ставку провести. Поставить ребенка в центр, пригласить братьев Немрихов, чету Федоровых и спросить: "Господа, ну чья дочь-то на самом деле?"

Хотя у Немриха же документы... Можно сказать, неопровержимые доказательства. Не прячет же он ещё какую-нибудь трёхлетнюю дочь...

- Да. Не теряли ли вы золотой перстень с надписью "Pax"?