Единственная наследница

Глава 23

Набережная в это время не пустовала, какими-то сумасбродными порывами ветра доносились запахи, свойственные рыболовной отрасли. Баржи, торгующие рыбой неподалеку...

Легко взбежав по ступеням крыльца, отворил тяжёлые двери. Совершенно иные запахи и звуки наполняли внушительное здание на Фонтанке. Интерьеры внутри ещё отдавали новизной, но сам дух, которым жило наиболее многочисленное министерство Империи, здесь витал крепкий и суровый, проверяя на выдержку каждого, кого волей судьбы могло занести сюда. А всякий оказавшийся тут - не случайный прохожий, не случайными занятиями занимающийся, который вступая на выбранную стезю принимает неизбежность расплаты.

Сколько всего видели и слышали эти стены, эти лестницы на второй этаж, скольких дел о злых умыслах и трагических событиях стали свидетелями, что недаром стёрлись и намёки на радость и веселье. Время такое, что требует серьезности и внимания даже от стен.

Строгость в линиях, строгость в обстановке, строгость и подозрительность на лицах.

Провожаемый внимательными взглядами, я добрался до самой "тяжёлой" двери.

- Доложу, - остановил меня голос помощника, буквально подпрыгнувшего со своего стула. - Не одни, - многозначительно прошептал он, опасливо оборачиваясь.

И да, стены здесь не любят лишних слов. Могут запомнить...

Помощник, чуть съежившись и сгорбившись, сначала коротко, неуверенно постучал, затем отворив на малую ширину створку, протиснулся внутрь, плотно придавливая дверь обратно. Чтобы ни соринка, ни единый звук не просочились из святая святых.

Через минуту выскочил, раскрасневшийся.

- Велено пропустить немедля. Прошу, - распахнув пошире, держался за полотно двери, как за единственную крепкую опору во всем городе, вцепился мертвой хваткой.

Что ж, пора и мою выдержку проверить на прочность. В службе своей я никоим образом не сомневался в верности ни Государю, ни Отчеству, ни в прилежности, посвящаемой вверенных моему сыску делам. Ни в своей, ни в моих сыщиков.

Что могло быть тогда? Жалоба? Донос?

Могли быть. Чтобы затянуть расследование, чтобы отвлечь, затеять долгу тяжбу.

Но ни в каком из текущих дел в голову не приходило такое, каким бы стал собственноручно заниматься министр.

А иной причины не сыскивалось, потому я терялся в догадках относительно сего внезапного приглашения.

По центру, у противоположной стены от двери, занимал свое кресло Тимашев. В форменном мундире, со взглядом из-под бровей вразлет, с глубокими морщинками, залегающими между бровями, - выглядел внушительно и весьма угрожающе. Редко можно застать Александра Егоровича в скверном духе, кричащим или рассерженным. Внешне всегда спокоен, уверен. Не любил как бросать слов на ветер, так и в целом пустых разговоров, отвлекаться на мелочи.

В комнате министр был не один. По левую руку от него, у окна, сложив на груди руки, стоял граф Шувалов, главный начальник Третьего отделения. Приятная внешность, обходительная манера общения создавали впечатление человека, все свое время проводящего на светских приемах, в многочисленных визитах. Однако, Третье отделение при Петре Андреевиче функционировало ничуть не хуже прежних руководителей.

- Отчего же это вас, уважаемый Александр Яковлевич, днём с огнём не сыскать? - шутливо пожурил Тимашев, ни одной черточкой лица не улыбаясь. Шутка такая, что надо отчитаться об отсутствии в отделении сыскной полиции.

- Проводим расследование, наружное наблюдение...

- То ли самое наблюдение, что велось у дома бывшей крепостной барона Врангеля?

Вот потому и не отправился ни сам, ни отослал посыльного к Василине. Известили бы даже министра...

- Частная просьба барона, - ответил твердо, надеясь обойти необходимость раскрывать подробности.

И удачно. То ли дело ко мне было важным, то ли личная жизнь барона менее всего интересовала Александра Егоровича, то ли занимаемое бароном положение и состояние защищали его от посягательств на сведения о нем деликатного свойства, но Тимашев развивать тему не стал и, переведя взгляд на Петра Андреевича, заговорил о другом.

- Полагаю, вы знакомы с Петром Андреевичем?

Дождавшись моего утвердительного ответа, Тимашев продолжил:

- У Третьего отделения есть поручение к сыскной полиции, - не стал он ходить вокруг да около. Можно было выдохнуть, проверки выдержки не будет, но "поручение" значило, что происходит нечто из ряда вон выходящее, нетерпящее промедления в решении.

Александр Егорович придвинул к краю стола несколько увесистых папок. В разговор вступил Пётр Андреевич.

- Ознакомьтесь, будьте любезны, с материалами, собранными моим отделением. После обсудим ваше участие в деле.

- Присаживайтесь, - Тимашев указал на кресло для посетителей вблизи его стола.

Под перекрёстным молчаливым взглядом двух генералов-адъютантов будто каменной плитой придавило, все мышцы сковало напряжением, но, открывая первую папку, мысленно отстранился от всего окружающего, как обычно погружаясь в обстоятельства дела, читая между строк причины, чьи-то истории и судьбы, события, о которых не принято излагать в документах. Рапорт и донесения не художественные произведения. Здесь только факты, даты, места, свидетельские показания, описание улик, примет подозреваемых...

"1869 год ... Санкт-Петербургская губерния, Царскосельский уезд..."

"Санкт-Петербургская губерния, Петергофский уезд..."

"Олонецкая губерния..."

"Московская..."

"Нижегородская..."

"Новгородская..."

С десяток уездов ближайших губерний.

"...вывезены "извозчиками" дети крестьянских семей в услужение в ремесленные заведения, мастерские, магазины..."

"...в возрасте от 10 до 14 лет..."

"...получены родителями денежные средства в размере 1 рубль за ребёнка..."

"...при обходе ремесленных обнаружены по количеству десятая доля от вывезенных..."

Отдельной тонкой папкой лежали донесения от разных частных лиц, не отнесенные к какому-либо делу. Будто письма, собранные на одну тему, разных лет давности. Собрание чьих-то сочинений.