Единственный волшебник

Повесть 2 (отрывок 14)

Утром в день суда, семнадцатого дня ветробурного месяца 1448 года по снарному обычаю (завоевав этот мир, крысы принесли и привычном им летоисчисление), за мной пришли два вылощенных стражника. Удовольствие на их лицах будило желание плюнуть в наглые морды, но не захотелось проверять на своей шкуре, что в Арахисовом мире делают с непокорными. Мне приказали бросить свой скарб в мешок, надели наручники и елейным голосочком сообщили, что сегодня надо мной будет суд.

Один из стражников, высокий и мускулистый, как гора, смотрел на меня с вожделением, и смертная казнь показалась не таким уж страшным наказанием.

Отвели в душную комнатушку рядом с залом заседаний. Слабенький вентилятор с деревянными лопастями едва гонял воздух, а наглухо заколоченные окна вселяли беспокойство. Но я хотя бы избавилась от пристального внимания гороподобного стражника, потому что здесь была своя скучающая охрана.

Из предбанника вели две двери: одна в коридор, вторая, чуть приоткрытая, - в зал заседаний, откуда пока не доносилось ни звука.

Мои товарищи по несчастью были разных национальностей. Некоторые – арахисовые люди, рыжие, со скорлупой на висках. Вторые – скорее похожие на арахис, чем на людей. Третьи – загорелые, меднолицые, с карими глазами, похожие на Анри. Четвёртые – совсем светлые, точно покрытые инеем, с белыми бровями и волосами.

Подсудимые в нашем чулане, дряхлые и печальные,  нагоняли тоску. Только один – тощий-претощий старик с клочками седых волос выглядел весёлым. Безумец. От его взгляда на душе становилось ещё тревожнее.

Я села между двумя осуждёнными, как раз напротив сумасшедшего, и тот подмигнул мне.

— Сегодня будет много необычных забав, — сказал весельчак, глядя в потолок.

Никто ему не ответил. Старик почесал нос и продолжил.

— Сегодня будут лопаться звёзды.

Судебный привратник, напудренный и накрахмаленный, объявил, что моё дело назначено на три часа. А пока я с остальными несчастными буду томиться в духоте и для острастки слушать другие процессы.

«Что ж, буду крепиться».

Из-за приоткрытой двери зала суда  донеслось:

― Подсудимый Септимий Крауд, встаньте.

Я вздрогнула. О, спасибо, спасибо! Наконец-то! Слухи не обманули. Я его нашла. Но мимолётная радость тут же сменилась огорчением: нас разделяли стражники, цепи и беспрекословный судья.

Я с трепетом прислушивалась к каждому шороху  из зала. Я не видела Крауда, но стоило мне представить, как он встал, чуть сгорбленный, ибо тяжёлые цепи на запястьях тянули вниз, к могиле, стоило мне всё это вообразить, как жажда крови и мести улетучилась.

Думала: вон он, в соседней комнате. Но разве у меня поднимется рука вырвать его сердце и сжечь на костре отмщения? Это так легко – ненавидеть на расстоянии, придумывая тысячи казней. Но если мерзавец умрёт, то кто научит меня волшебству? Кто остановит то, что строит крысиная царица на Северном Мысе? Одна я не смогу. А он – он может! Я не знала наверняка, но чувствовала, что у него есть сила. А за его идиотской шуткой – притащить мне в чужой, враждебный мир – крылось нечто более, чем просто балагурство.

Затаив дыхание, слушала звонкий голос судьи, наслаждавшегося каждой секундой процесса.

― Подсудимый, вам вменяется совращение честной девицы Маргариты Дель Арахис, кража одного миллиона хисов, ограбление центрального музея…

― Позвольте, ваша честь, ― перебил Крауд, и слова его искрились уверенностью. Наверное, арест его ни чуточки не сломил, и он остался прежним  наглецом с полуулыбкой.

― Позвольте, ваша честь, но всё это бред. Ничто из этого не имеет ко мне отношения. И вам, судье, это прекрасно известно. Десять лет назад за ограбление центрального музея уже был осуждён господин Толли, а кража одного миллиона хисов в прошлом году была признана фальсификацией.

Удар молотком по столу.

― Молчите, подсудимый. Проявите уважение к суду… Итак, похищение из центрального музея золотой короны царицы Анфисы, нашей главной реликвии; осквернение Храма Голубого Свечения.

― Позвольте, ваша честь, я не осквернял Храма. Голубой свет, голубая пыль - это время, волшебство, которое…

Вновь удар молотком. И судья уже раздражённо:

― Молчите, арестант, вам дадут высказаться. Потом расскажете, какие ещё грехи вы совершали. Ха! Волшебство! Волшебства не существует. Не существует! Не существует! Это древняя, напрочь погибшая нечисть! А вы, господин Крауд, только и умеете, что марать чужие святыни.

Казалось, судья вот-вот взорвётся. Наверное, даже вскочил  и, брызжа слюной, бил молотком по воздуху.

По звону цепей я поняла, что Крауд резко поднялся со стула, и во внезапной тишине спокойным голосом он произнёс:

― Настоящие преступники – это вы, вечные ханжи, только лицемерить и умеете, а у самих отопление в доме на волшебной пыли работает! Или вот, ваша карета, господин судья. Я видел, как ваш кучер всыпал в двигатель голубую пыль. Или вы, господин, прокурор, вы спите с тремя рабынями-странницами, выуживаете из них истории о голубой пыли и отсылаете слуг искать артефакты. Вы воруете время. Я видел ваши лаборатории, в которых из неугодных вам людей высасывает время жизни. Вы – убийцы.