Её душа пахла лавандой...

Её душа пахла лавандой...

Её душа пахла лавандой. Лида давно это знала. Терпкий аромат всегда был с ней и менялся лишь едва уловимыми оттенками цвета и запаха. Когда девушка грустила, сияние вокруг неё становилось чуть холоднее, начинали чувствоваться ноты спелой черники. Радость добавляла в ореол Лидиной души нежный персиковый цвет и аромат корицы, словно чашечку крепкого кофе только что обогатили пряностями. Любовь к людям и жизни пропитывала всю её суть запахом свежеиспечённого хлеба, до боли родным и ласковым. А вот злость клубилась в душе алыми крупными мазками, переполняла внутреннее пространство таким острым цитрусовым амбре, что можно было порезаться.

Лавандово-черничное сияние начало усиливаться после приезда в деревню. Но почему? Ведь девушка давно мечтала вырваться из города и найти, наконец, приют в тиши природы. Если окинуть Лидину нынешнюю жизнь взором стороннего наблюдателя, её вполне можно назвать успешной: есть хорошая работа, даже намёк на карьерный рост, стабильный доход и общение, правда, всего лишь приятельское. Грех жаловаться, в общем. Да и зачем жаловаться, ведь она стремилась к этому, причём жадно и временами надрывно.

Со школьной поры Лида трудилась, пыхтела над уроками, а потом – над лекциями в институте, чтобы стать «большим человеком», непременно московским. В вузе всё шло гладко, пока в голову не пришла мысль, которая застряла в ней на долгие годы: я не такая, как они. С самого начала её дико раздражал статус «понаехавшей», поэтому пришлось провести серьёзную работу над изъянами, которые Лида постоянно в себе откапывала. Например, смеётся она слишком громко и заливисто; ходит тяжёлой поступью, как будто пятками сваи вколачивает; ест, что захочется, не думая о фигуре; охает и хлопает в ладоши при виде чего-то необычного. Короче, не дело всё это. Будучи девушкой бесхитростной и провинциальной, она с трудом осваивала науку «столичных штучек». С упорством великовозрастного барана, как сказал бы дедушка, Лида подгоняла себя под образ городской молодёжи, который сама же и выдумала. Вот только эта одёжа оказалась ей не по плечу: смеялась она также, только рот стала нелепо прикрывать рукой, словно боялась испустить дух; уплетала любимые коричные булочки с шоколадом, только наедине с собой, гордо отказываясь от них на людях. Но на шпильках ходить все-таки научилась, правда, ненавидела их всей душой. Каждое замечание, смешок в коридоре, взгляд, что задерживался на ней чуть дольше положенного, резали по больному, заставляя девушку стыдливо прятать глаза. «Это всё оттого, что я из области: неповоротливая, шумная, приземистая – деревня, одним словом. Они никогда меня не примут», – сокрушенно заключала Лида, наливаясь ледяным холодом апельсина с лимоном. Зачем ей быть «своей», и кто поставил перед ней эту бесполезную задачу, девушка не смогла бы ответить. Ей просто надо было, до ноющей ломоты в теле, стать успешной дамой, которая сливается с элегантной толпой на улицах большого города.

Аромата хлеба, который неотступно следовал за ней в детстве, Лида не слышала уже лет сто, да и с чего бы. Окончив институт, она поняла, что не любит людей, быстро от них устаёт. А спустя годы осознала: не любит она себя, а не людей, и устала она, прежде всего, от собственного общества и надуманных ограничений. Зачем всё это? Даже бег хомяка в колесе и то логичнее. Дворец под названием «столичная жизнь», который молодая женщина строила из иллюзий на протяжении тринадцати лет, оказался бесполезным и негостеприимным – он с трудом выносил свою хозяйку, куда уж ему было вытерпеть других. Так и тянула она эту лямку, блуждая в потёмках суетливых будней и безрадостных выходных, проведённых в унылом одиночестве.

«Может, не надо было уезжать отсюда? Жила бы себе тихонько, фермерством занималась и не корчила бы из себя бизнесвумен – тьфу, аж тошно. Так, ну-ка спокойно», – дёрнула плечами Лида, пытаясь совладать с накатившей тоской. Но мысли не давали ей покоя – метались от одного к другому, а разрешения – не спрашивали. Она шла по жизни напролом, всё время пыталась за кем-то поспеть, кого-то опередить, злилась, придумывая новые образы глумливых и подлых конкурентов. Девочку раззадоривали амбициозные родители, которые мечтали о головокружительном успехе единственного и горячо любимого ребёнка. А вот дед – не одобрял эту гонку, он считал её бесполезной и губительной, был убеждён, что внучка ловит дым голыми руками, забывает о корнях, и всеми силами пытался оставить ребятёнка подле себя, а бабуля... Лида поёжилась, и к душевному раздраю примешалось что-то похожее на стыд. Разве можно описать словами эту женщину.

Мы привыкли оценивать жизнь друг друга с полувзгляда, особо не вдаваясь в подробности. Вот живёт человек сытой и размеренной жизнью, значит, всё у него прекрасно, а что его там подтачивает изнутри – так это пустое, надуманное. Сторонним людям ведь невдомёк, что желать можно не только физического, но и духовного, чего никак не объяснишь словами. И если нет в душе покоя, то и жизнь со временем выхолащивается, становится трухлявой, как полинявший половик у двери.

Эх, как же давно она не навещала близкие сердцу места – совестно даже. Где они, эти детские шалости, дурачества, внутренняя свобода, которую не обременяет ненавистное слово «должна». Девушка молча глядела на бескрайние поля ржи. Колоски мягко покачивались на ветру, будто намекая на что-то. «Мёдом запахло», – пронеслось в голове у Лиды. Обернувшись, она увидела свою бабушку, которая медленно пробиралась к ней, бережно касаясь колосьев. Женщина улыбалась так ласково и благодушно, что у неё сжалось сердце.

Душа бабушки всегда пахла мёдом, даже когда она трагически потеряла сына с невесткой, а следом – и любимого мужа. В отличие от внучки, которая всеми правдами и неправдами пыталась искоренить в себе провинциальные ростки, Степанида Григорьевна гордилась крестьянским происхождением. Она несла своё тяжкое бремя без стенаний и обвинений. Эта горделивая простота честного работяги, который не мечется по жизни в поисках виновников собственных бед и довольствуется малым, вызывала уважение и восхищение окружающих.