Её роковая ошибка

1 глава.

Каждая девочка с детства верит в сказку – в большую любовь, сверкающее белое платье и уютный дом, наполненный смехом детей. Я не была исключением. Сколько себя помню, всегда представляла, как буду нежно любить и быть любимой, как стану заботливой мамой для своих малышей. Но моя сказка пока не спешит сбываться...

Меня зовут Ольга Донская, и в свои двадцать лет я смело иду против течения. Вопреки ожиданиям родителей (особенно отца, видевшего меня наследницей его фирмы), я выбрала кисти и краски. Сейчас я на третьем курсе художественного вуза и каждый день доказываю – моё место именно здесь, в мире творчества, где пахнет скипидаром и надеждой.

Бизнес отца треснул по всем швам, как дешёвый холст под грубым мастихином. И теперь я держу в руках не кисть, а брачный договор – тридцать страниц сухих, бездушных формулировок, где пункт четыре точка семь гласит: «Стороны обязуются сохранять видимость супружеских отношений в течение шестидесяти месяцев». Он лежит на столе, тяжелый и холодный, будто надгробие моим мечтам.

Игорь Александрович предлагает слияние. Не фирм, а жизней. Наш "ДонСтрой" и его "Орион" теперь будут значиться как "ОрДонСтрой". Словно мы строим дома, а не рушим мою судьбу кирпич за кирпичом.

— Папа, ты же знаешь, я не могу… — Мой голос сорвался, словно краска, стекающая с кисти на чистый лист. Я пыталась поймать его взгляд, вцепиться в него, но он упорно вглядывался в узор на паркете, будто там были спрятаны ответы на все его проблемы. Почему ты не видишь? Почему ты не видишь, что это убивает меня изнутри? — пронеслось в голове, жгучей болью сдавило горло. Но я сжала губы до побеления, чувствуя, как дрожат пальцы.

Сергей Геннадьевич Донской. Сорок пять лет, владелец рушившейся строительной компании «ДонСтрой». Статный темноволосый мужчина с пронзительными зелёными глазами, которые сейчас не могли встретиться с моими.

– Дочка, это наш последний шанс, – Отец произнес это так тихо, будто боялся, что слова разобьются. Его пальцы судорожно сжимали тот самый контракт, где моё будущее, мои мечты, моё тело оценены в суммы с шестью нулями. Цифры плясали перед глазами, смешиваясь со слезами.

Я закрыла глаза, и под веками всплыли картины, жуткие карикатуры на мечту:

– Белое платье (но не то, воздушное, о котором шепталась с подружками в шестнадцать, а строгий футляр для сделки)
– Кольцо (холодное, как лёд из морозилки, впивающееся в кожу)
– Его лицо (сын друзей семьи и мой хороший друг, он мне как брат…)

Контракт положили передо мной, холодный и тяжёлый, будто вылитый из чугуна. Отец исчез, не дожидаясь моего ответа, будто боялся увидеть самый момент, когда его дочь, его Оля, окончательно превращается в товар с акцизной маркой, в разменную монету.

Ты же как дочь должна… — эхом, ледяным и безжалостным, отозвался в ушах папин голос. Дочь. Да, я его дочь. Но разве это значит, что моя жизнь, моя душа, моё будущее — всего лишь валюта для его расплат? Дверь захлопнулась с глухим стуком, а я всё стояла, впиваясь ногтями в ладони до боли, чувствуя, как бессилие и ярость клокочут внутри. Сбежать. Сейчас же. Взять мольберт, папку с эскизами и исчезнуть… Но ноги приросли к полу, словно влитые в бетон его отчаяния.

Долго не думая, почти на автомате, я набрала номер, который знала наизусть ещё со школы. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Пять гудков – Макс всегда заставлял ждать, проверяя на прочность.

Максим Игоревич Орлов. Двадцать три года, темноволосый, с глазами цвета холодного неба. Работает в фирме своего отца. Знакомы с детства, а наши семьи дружат уже очень давно. Мы с ним… мы были как брат и сестра.

— Макс... – голос мой дрогнул, предательски сдавшись. — Ты… ты в курсе?

Тишина в трубке. Густая, давящая. Потом – резкий, свистящий вдох, будто его ударили.

— В курсе. — Он произнёс это так, будто выдохнул едкий дым после долгой, мучительной затяжки. Где-то за ним слышался настойчивый шум дождя, значит, он стоял на балконе их особняка. Его вечная крепость, куда он выходил, когда злился или когда мир становился невыносимым. Как сейчас.

— И как? — прошептала я, сжимая телефон так, что корпус затрещал.

— Ты… согласен? — выдохнула я, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за соломинку. Скажи нет, Макс! Взбунтуйся! Вспомни, как мы тогда, на даче, сожгли эти старые дневники и смеялись, пока не заболели животы! Сделай что-нибудь!

Снова пауза. Длинная, мучительная, наполненная только шумом дождя в трубке и стуком собственного сердца.

– Оль, — Наконец прозвучал его голос, и в нём, сквозь привычную сдержанность, прорвалась такая усталость, что мне стало физически больно. – Ты… ты действительно думаешь, что у нас есть выбор?

Я закрыла глаза, ощущая, как последняя надежда тает.

– Нет. — прошептала я, и это слово обожгло губы, как кислота.Оно вырвалось тихо, но в нем был грохот рушащегося мира.

– Вот и ответ. — Его фраза прозвучала с ледяной, убийственной окончательностью. Это был приговор.

Я свернулась калачиком на холодном подоконнике, прижимая к груди телефон, на экране которого гасло имя "Макс". Тело дрожало мелкой дрожью. За окном медленно гасли огни большого города, будто он стыдился смотреть на мой позор, на мою проданную жизнь.

Пять лет. Шестьдесят месяцев. Два миллиона шестьсот двадцать восемь тысяч минут лжи. Каждая минута – пощечина моей мечте.

А что, если за эти пять лет мы… — я резко встряхнула головой, глотая подступившие горькие слезы. Нет! Не смей даже думать! Он – как брат. Брат, который теперь будет по контракту целовать меня перед камерами, обнимать для отчета, лгать всем, включая самих себя.

Я провела пальцем по холодному, заплаканному стеклу. Всё могло быть хуже, пыталась убедить себя. Максим хотя бы…

– Знает, какая я злюка без утреннего кофе.
– Помнит, как я ору матом на футбол и как плачу над глупыми мультиками.
– Однажды целых три часа просидел в очереди, чтобы купить мне те самые краски «Белые ночи», которые я так хотела.