ее сиятельство и беглец

«ЕЁ СИЯТЕЛЬСТВО И БЕГЛЕЦ»

---

Пролог. Дождливая ночь

Карета замерла с таким глухим, мокрым стоном, будто сама земля под ней решила разверзнуться. Колесо ушло в грязь по самую ступицу, и лошади, выдохнув облачка пара в холодный октябрьский воздух, опустили головы, покорные безнадёжности. Дождь хлестал по крыше экипажа, по листьям придорожных кустов, по лицу кучера, который, чертыхаясь, спрыгнул в жидкую грязь и тут же увяз по щиколотку.

Корнуолл в октябре — страна без неба. Серое, низкое, влажное, оно давило на землю так, что даже деревья казались пригнутыми к земле, сломленными невидимой тяжестью. Дорога, по которой карета шла последние пять миль, превратилась в поток жидкой глины, и кучер знал — это конец. До поместья ещё три мили, а ночь такая, что и фонарь не берёт.

Он обернулся к дверце, с которой уже свешивался край тёплого плаща:

— Ваша светлость, придётся ждать до утра! Здесь ни души на десять миль. Только лес и болота. Я попробую починить колесо, но без кузницы вряд ли.

Из кареты высунулась рука в тонкой перчатке — изящная, с длинными пальцами, унизанными кольцами, которые сверкнули в свете фонаря, — откинула полог, и леди Сесилия Стерлинг шагнула наружу.

Она не стала ждать, когда подадут руку. Она ступила прямо в грязь, и тяжёлый подол её дорожного платья, отделанный мехом, тут же впитал влагу и потемнел. Ветер ударил в лицо — холодный, солёный, пахнущий морем и прелыми листьями, — и она на миг прикрыла глаза, вдыхая этот запах. Запах свободы. Запах ночи, которая не принадлежит никому. Ни свекрови, ни лондонским сплетницам, ни даже ей самой.

Она любила такие ночи.

В них не было правил. Не было взглядов, которые оценивают, взвешивают, осуждают. Не было Арабеллы Стерлинг, герцогини-матери, которая могла одним словом превратить жизнь невестки в ад. Не было слухов, писем, визитов. Только ветер, дождь и бесконечная тьма, в которой можно было быть никем — или той, кем она хотела стать.

Сесилия натянула капюшон глубже, укуталась в плащ и пошла к передку кареты, чтобы осмотреть колесо. Грязь чавкала под её ботинками, и она чувствовала, как холод просачивается сквозь тонкую кожу, но не обращала внимания. Она привыкла к холоду, к неудобству, к тому, что мир вокруг — не её мир.

Она сделала три шага и споткнулась.

Это было не просто неловкое движение. Она наступила на что-то мягкое, тёплое, что лежало поперёк дороги и не двигалось. Сесилия отшатнулась, но не вскрикнула. Она никогда не кричала. Даже когда муж упал с лошади и сломал шею на её глазах — она только замерла, глядя, как жизнь уходит из его глаз, и потом, много дней, молчала. Крики были для тех, кто может позволить себе роскошь слабости.

Она замерла и сейчас. Фонарь, привязанный к задку кареты, качался на ветру, и его маслянистый свет плясал по мокрой дороге, выхватывая очертания тела. Мужского. Большого. Распростёртого ничком, лицом в грязь. Руки были вытянуты вперёд, словно он пытался ползти, но силы оставили его. Запястья стягивали железные браслеты — тяжёлые, с короткими обрывками цепей. Там, где металл касался кожи, виднелись тёмные, запёкшиеся полосы. Кровь смешалась с грязью и дождём, и теперь невозможно было понять, сколько её потеряно.

Он был одет в лохмотья. Рубаха, некогда белая, превратилась в серую тряпку, пропитанную влагой и чем-то тёмным. Штаны — когда-то офицерские, с серебряным галуном, — висели на ногах, разорванные на коленях. На босых ногах — кровавые мозоли.

Он был беглец.

Или — труп.

— Господи Иисусе, — выдохнул кучер, подходя ближе. — Покойник. Святой угодник, покойник. Ваша светлость, отойдите, ради Бога, мало ли, чума или что похуже...

Но Сесилия уже опустилась на колени.

Она сделала это раньше, чем успела подумать. Раньше, чем страх успел коснуться её сознания. Она опустилась прямо в грязь, не думая о платье, которое стоило пятьдесят гиней, не думая о том, что её увидят, не думая ни о чём, кроме этого человека — и того, что он ещё может быть жив.

Она протянула руку, коснулась его плеча. Оно было тёплым.

И в тот же миг он кашлянул.

Это был не просто кашель — глухой, хриплый, рвущийся из самой глубины груди, как будто он откашливал не воздух, а куски лёгких. Всё его тело содрогнулось, пальцы, сжатые в кулаки, дрогнули, и он застонал — низко, протяжно, без надежды.

Сесилия взяла его за подбородок двумя пальцами — холодными, чистыми, в тонкой перчатке — и повернула его лицо к себе.

Фонарь качнулся, и свет упал на него.

Она увидела лицо, которое не забывают.

Острые, как лезвия, скулы. Глубокие тени под глазами — не от усталости, от боли. Губы сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся кровью в уголках. Нос когда-то был сломан — и сросся неправильно, чуть криво, придавая лицу хищное, жестокое выражение. На правом виске — шрам. Белый, старый, идущий от брови к уху: удар тупым предметом, давний, но навсегда оставивший след.

Но самое страшное — глаза.

Они приоткрылись, когда она коснулась его лица. Серые — нет, холодные, как февральское море, как лёд на Темзе, как старый клинок, который не знает ножен. В них не было страха. В них не было просьбы. В них не было надежды. Только злоба — глубокая, усталая, выжженная до самого дна, — и сила. Сила, которую не могли сломать ни тюрьма, ни цепи, ни месяц скитаний по мокрым лесам.

Он посмотрел на неё — и она поняла, что он уже оценил её. Всё: платье, перчатки, манеру держаться, взгляд. Он просчитал её как противника и, кажется, не испугался.

— Ты кто? — спросила она тихо, но в её голосе была та властность, которую дают только титул и годы жизни среди хищников высшего света.

Он не ответил сразу. Смотрел. Его губы дрогнули — чуть, едва заметно, — и на них появилась та усмешка, которая не касалась глаз. Усмешка человека, который видел смерть столько раз, что перестал её бояться.

— Ангел или дьявол? — спросил он. Голос хриплый, рваный, как старая струна, но в нём слышалась сталь.

— Я задаю вопросы здесь, — сказала она, и её пальцы сжали его челюсть с той же силой, с какой она сжимала карты в игре, когда на кону стояло всё. — Если ты разбойник — я позову кучера, и он прострелит тебе голову. Если беглец... назови имя, за которое я могу заплатить.