Эффект прабабушки

Эффект прабабушки

Эффект бабушки

ЛИНИЯ 1. ВЕЧНЫЙ МАЛЬЧИК

Утро. 8:47. Особняк в секторе «Золотой купол».

Маркус открыл глаза, и первое, что он почувствовал, — это липкое, тошнотворное разочарование, заполнявшее каждую клетку ещё до того, как мозг окончательно просыпался. Первые несколько секунд он ещё парил в блаженном неведении, позволяя себе верить, что всё может быть иначе, но реальность обрушивалась с чудовищной силой — ничего не изменилось.

Он снова проснулся. Как и вчера, как и позавчера, как и последние двести лет, растянувшихся в бесконечную череду дней без смысла, надежды и даже страха перед завтрашним днём.

Потолок плавно менял цвет от розового к синему — система «Умный дом» анализировала мелатонин и подстраивала освещение для идеального пробуждения. Маркус ненавидел этот потолок с почти физической ненавистью, хотел разбить его кулаками, но лишь лежал и смотрел, как переливаются цвета. Он ненавидел его уже сто пятьдесят лет, но менять было лень — когда у тебя впереди вечность, даже острая ненависть превращается в тупую апатию.

Он сел, и тело отозвалось привычной, отвратительной лёгкостью — ни боли в суставах, ни тяжести, только упругие мышцы и гладкая кожа без морщин, неестественная и мёртвая, как у восковой куклы. Биологически ему было двадцать шесть, и выглядел он так же, как в проклятый день 2043 года, когда он, двадцатичетырёхлетний студент Гарварда, перепуганный смертью до дрожи в коленях, сделал инъекцию ES-200. Профессор Рейнольдс с экрана говорил сладким голосом о вечности, свободе от страха, новой эре, и Маркус, наивный дурак, поверил каждому слову. Теперь он ненавидел себя так сильно, что хотел вырвать собственное сердце.

Он подошёл к зеркалу. Оттуда смотрел идеальный молодой человек с точеной челюстью и ясными глазами — лицо, не изменившееся за двести шестьдесят три года.

— Ты всё такой же красавчик, — сказал он своему отражению, и голос его дрожал от горечи. — Только внутри ты сгнил лет сто назад. Ты — гнилой труп в красивой обёртке.

Он провёл рукой по лицу, отчаянно желая почувствовать шершавую, живую кожу, увидеть морщины, седину, уставшие глаза старого человека, но зеркало показывало вечного мальчика, застрявшего в двадцати четырёх годах, и от этого контраста сжималось горло, и он едва сдерживал слёзы.

Он вышел из спальни и прошёл мимо двери в крыло жены. Элинор. Когда-то он любил её так, что готов был умереть, но теперь даже не мог вспомнить этого чувства — время стёрло всё, оставив пустоту и ноющую тоску. Они не разговаривали сто семьдесят три года, жили как чужие, изредка пересекаясь в коридоре и обмениваясь пустыми кивками. Каждый раз, проходя мимо её двери, Маркус чувствовал укол вины и бессилия.

— Доброе утро, Маркус, — раздался из динамика её ровный голос. Она следила за ним через камеры.

— Доброе, — ответил он глухо и безжизненно.

— Ты опять не спал? Биоритмы показывают поверхностный сон.

— Я сплю, Элинор. Но я никогда не отдыхаю. Ты понимаешь, как это — спать и не отдыхать? Чувствовать, как тело восстанавливается, а душа с каждым днём умирает?

Наступила долгая тишина, и он уже подумал, что она отключилась, но потом её голос, тихий, усталый и такой же больной, прозвучал снова:

— Понимаю. Я тоже не отдыхаю. Уже двести лет. Каждое утро я просыпаюсь и молюсь, чтобы это оказался последний раз.

Она отключилась, и Маркус вздрогнул, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком тоски. Ему хотелось разбить стену, ворваться в её комнату, обнять, но он просто стоял и смотрел на закрытую дверь.

Он спустился на кухню. Синтезатор предложил четыреста пятьдесят семь вариантов завтрака — от омлета с трюфелями до завтрака в Париже 1905 года. От этого изобилия заныло в груди — он не хотел ни одного. Маркус набрал «Ничего». Робот-бариста вежливо попросил повторить запрос. Маркус рявкнул, ударив кулаком по столешнице с такой силой, что на руке выступил синяк — первый за много лет. Он смотрел на этот синяк с болезненным восторгом — хотя бы это было настоящим.

— Мне не нужна твоя еда! — кричал он срывающимся голосом. — Она безвкусная, мёртвая, как и моя жизнь! Я хочу чувствовать вкус! Настоящий вкус!

Робот моргнул зелёным индикатором и замолк, а Маркус опустился на стул и закрыл лицо руками, чувствуя, как его тело сотрясается от беззвучных рыданий, которые регенеративные железы тут же пытались подавить, но он сопротивлялся им, позволяя себе страдать, потому что это было единственное, что осталось от его человечности. Он вдруг вспомнил сон, который преследовал его каждую ночь уже восемьдесят лет, и от этого воспоминания его сердце сжалось до боли: бабушка в цветастом платке хлопочет у печи в деревянном доме, пахнущем мукой и молоком, а он, маленький мальчик, бежит босиком по мокрой траве, и трава щекочет пятки, он смеётся, ловит кузнечиков, а потом разбивает коленку, и бабушка прижимает его к своему фартуку, и он чувствует её тепло, слышит, как бьётся её сердце, и она гладит его по голове и говорит:

— Всё пройдёт, внучок. До свадьбы заживёт. Только не бойся. Боль — она живая. Она значит, что ты жив.

Сейчас он не чувствовал ничего, даже той спасительной боли, и от этого осознания его охватил дикий, животный ужас — он понял, что стал хуже мёртвого, он стал пустотой, которая просто существует.

— Я хочу чувствовать боль! — крикнул он в пустоту, и слёзы потекли по его щекам, но регенеративные железы тут же стирали их, и он ненавидел своё тело за эту беспомощную идеальность. — Я хочу бояться смерти! Я хочу знать, что у меня есть только один день, а не миллионы одинаковых, бесконечных дней, которые пожирают мою душу!

В его голове зажглась мысль — яркая, болезненная, как удар молнии, — о том, что нужно просто выйти в город, сделать что-нибудь, опрокинуть стакан, ударить кого-нибудь, поцеловать незнакомку, почувствовать хоть что-то, хоть искру жизни, и эта мысль была настолько отчаянной, что он почти побежал к выходу. Он встал, накинул пальто и вышел, оставляя за спиной тишину своего золотого мавзолея, и на улице он вдохнул искусственный воздух полной грудью, и ему показалось, что он слышит запах бабушкиных пирогов, но это была лишь иллюзия, и от этого стало ещё больнее.