Ефрем-богатырь и Любава-краса

Глава 10

Ты птичка заветная,

Для чего слеплена?

Разукрашена, милой душеньке подарена?

Для того слеплена,

Чтобы разбудить добра молодца,

Снять с него цепи ведьмовские,

Очи открыть на правду суровую.

Чтобы знал, он, что беда с милой случилася,

И на помощь поспешил без оглядочки…

Так играй, соловьем ночным заливайся,

Не то потеряет добрый молодец

Счастье свое предрешенное,

Нарушит обещание девице,

Судьбу свою обронит – не найдет…

— Гляньте, свистулька какая сыскалася? У костра, в головешках валялася, — держит в руках Спиридон птичку, ту, что Любава намедни обронила, как травы собирала лечебные. — Расписная, видать, была, не дешевая, дай-ка сыграю, попробую. Рукавом обвытер сажу-то черную и ко рту приставил, щеки надул смешно.

Засвистел мелодию развеселую, только птичка оказалась с характером, такую петь не желает, свою песню заводит заунывную, песню заунывную, печальную.

Он еще раз попробовал разудалую, только птичка не желает веселиться-радоваться, грусть да печаль все выходит.

— Эка ты, погремушка жалкая, жалкая, а туда же, петь радость не желаешь, — Спиридон сокрушается и в третий раз пробует, только ничего не получается.

Как услышал ту песню Ефремушка, сердце кровью залилось стыдное. Будто пелена с глаз спала, взгляд очистился. Рука сама под рубаху расшитую нырнула, оберег девичий нащупала. Увидал добрый молодец несправедливость человеческую.

Как же так поступил он с Любавою? Поверил на слово Спиридону, брату молочному, а с Любавой и словом не обмолвился, не спросил правду у девицы. Как попала к брату лента красная шелковая, та, что он Любаве дарил в знак любви и счастья семейного будущего. Понял, что попал в сети хитрые колдовские, паучьи, искусные.

Посмотрел по сторонам, не заметил Любавушку, да только ноги сами повели туда, куда нужно.

Хоть свистулька у костра напевы выводила, а сердце вело Ефрема в дебри лесные, в рощу березовую, в самую гущу, к темной заводи с водою черною, где отродясь русалки водилися, с водяным хороводы хороводили, бедных девушек заманивали.

— Стойте, русалки прекрасные, — закричал Ефрем, к хороводу приблизился, — вы верните, отдайте мне мою любимую, отплачу, чем только пожелаете, только не рушьте судьбу мою горемычную.

— Что ж ты, Ефрем-богатырь, обидел девицу? Оставил Любавушку в такую ночь сакральную, отпустил одну к заводи мрачной, нашей глубокой?

— Бес попутал, другого не скажу, — отвечает красный молодец, — вот вам монетки красивые на монисто, а не то, ракушек речных принесу немерено, только верните мне мою любимую.

А Любава стоит по пояс в воде, холода уже не чувствует, глаза пеленой белою покрылися, по рукам-ногам мурашки бегут, только она их не пугается.

— Отдадим-вернем тебе девицу, коли сама она тебя выберет, — отвечает ему русалка голосистая. Та, что у водяного самая любимая. — Ей с нами жизнь вечная, а с тобой только до старости, с тобой она в трудах изведется, в трудах да болезнях человеческих, а с нами ей того ведать не придется. В твоем доме ей с родней твоей искать дружбы, а у нас любовь и ласка дар божий.

— Не будет такого, — перечит Ефрем уверенно, — окружу свою зазнобу любовью и ласкою, буду беречь и лелеять от болезней и трудов тяжелых, а что до старости нам жить, так то не мною придумано, до старости, а потом в другой мир пойдем рука об руку.

Сказал и в воду монетки посыпал: все больше медные, да кое-где серебром и золотом блеснуло.

Как увидели русалки богатства несметные, забыли про хоровод и про Любаву, молодых в покое оставили. Побежали на дно собирать подарочки на монисто новые.

Как очнулась Любава, по сторонам огляделась, руками всплеснула.

— Что же я наделала, глупая. — Стоит в воде ледяной, дрожит от холода.

Кинулся к ней Ефрем в воду черную, подхватил любимку на руки и вынес на берег.

— Ты прости меня, Любава, сердца моего хозяйка, — заговорил, а сам от омута глубокого подальше идет-шагает.

Ветки березовые по лицу бьют-хлестают молодца. Не желают добычу отдавать желанную. Только он на то внимания не обращает, знать свое дело делает.

— Ты прости, что послушал я речи чужие, чужие недобрые. Не поверил в любовь твою девичью, как увидел ленту красную шелковую, что дарил тебе на маслену, увидел в руках брата своего молочного, так разум и помутился от ревности. Прости, меня дурака разудалого, что повел не тебя за белы рученьки через костер прыгать очистительный, губительный тот костер для меня оказался, с нелюбимой потому что.

— Так ленту обронила я в лавке батюшкиной, когда горшок предлагала покупателю. Богатому покупателю, щедрому, Спиридону воину кровей княжеских. Неужто не случайно пропала лента, подобрал, видно, когда только, я не заметила, — говорит Любава, слезами заливается, хочет вырваться и убежать, да не получается. — Что за корысть ему, не понимаю я, зачем наветы на меня наговаривать.

— Корысть его знаю я, тебе она ни к чему. Не будем ждать Покрова, Любавушка, завтра же сватов зашлю, не откажешься?

— Я ответ тебе свой уже сказала, от слов своих не откажусь, но коли еще хоть раз в моей верности усомнишься, уйду жить к девицам речным, — кивнула Любава в нужную сторону.

Осмелела девица, на груди молодецкой отогрелася, показала свой нрав независимый.

Засмеялся молодец, обрадовался, что сумел любимую спасти и прощение выпросить. Подхватил, покрепче к груди прижал и к городу по тропинке поспешил.