Его единственная ошибка

Глава 10.

Мой мир рушился. Медленно, неотвратимо и с противным шипящим звуком, превращаясь в розовую пену. Всё началось, как и всё худшее и непредсказуемое в последнее время, с неё — Алины Соколовой.

Учитель химии, человек с мазохистскими наклонностями, решил, что для проекта по изучению реакций нейтрализации нам нужно разбиться на пары. Жребий, выпавший из его шляпы, был не просто несправедлив. Он был злобной шуткой вселенной. Моей напарницей стала она.

Я видел, как она побледнела, услышав это. Видел, как на её лице отразился ужас, смешанный с дурацкой надеждой. У меня же внутри всё сжалось в ледяной ком. Это был худший из возможных сценариев.

— Постараюсь не взорвать ничего, — пробормотала она, подходя ко мне после урока. В её голосе звучала попытка пошутить, которая провалилась с треском.

— Постарайся, — ответил я сухо, даже не глядя на неё. — Для начала это будет большим достижением.

Мы договорились встретиться в пустом классе после уроков. Я пришёл первым, расставил всё необходимое на столе с безупречной точностью: колбы, мерные цилиндры, реактивы. Всё было выверено до миллилитра, до миллиграмма. Порядок. Контроль.

Она влетела, как обычно, запыхавшись, с разлетающимися волосами и с огромной сумкой, набитой бог знает чем.

— Прости, задержалась! Лика задержала, спросила про конспекты… в общем, я тут.

Я кивнул, не удостаивая её взглядом.

— Хорошо. Ты будешь следовать моим инструкциям. Точнее. Без импровизаций. Понятно?

— Понятно, капитан, — она попыталась шутливо поднести руку ко лбу, но задела колбу с дистиллированной водой. Та закачалась, и я молниеносно её поймал. Наша первая физическая близость — мои пальцы на холодном стекле, её испуганный вздох. Я отдернул руку, как от огня.

— Концентрируйся, — прошипел я.

Мы начали работу. Я диктовал ей шаги, отмерял реагенты, она послушно выполняла, затаив дыхание. К моему удивлению, первые пятнадцать минут прошли без происшествий. Она старалась. Было видно. Сосредоточенно хмурила лоб, высовывала кончик языка, стараясь аккуратно доливать жидкости. В классе стояла тишина, нарушаемая лишь щелчком стекла и моими краткими указаниями.

И в этой тишине я невольно начал её рассматривать. Впервые. Не как катастрофу, а как… человека. В её глазах было не тупое упрямство, а азарт. Она действительно хотела сделать всё правильно. Капля пота скатилась по её виску, и она нервно смахнула её тыльной стороной ладони, оставив на щеке небольшое пятно. Это было… не отвратительно. Это было удивительно человечно.

Я отвлёкся. Всего на секунду. Прокручивал в голове формулу, чтобы проверить расчёты. И этого оказалось достаточно.

— Марк, а это нужно сейчас добавить? — её голос прозвучал неуверенно.

Я обернулся. Она держала в руках мензурку с кислотой, которую по плану нужно было вливать позже и в другом порядке.

— Нет! — вырвалось у меня, но было уже поздно.

Она от неожиданности дёрнула рукой. Прозрачная жидкость плеснула в нашу почти готовую смесь. Последовала цепная реакция.

Раздалось громкое шипение. Из колбы повалил едкий розовый дым. Пена, густая и пузырящаяся, стала с пугающей скоростью подниматься вверх, переливаясь через край и растекаясь по столу.

— О боже! — вскрикнула она, отскакивая.

Я действовал на автомате. Отшвырнул колбу в раковину. Но струя пены уже достигла моей обуви. Моих новых, идеально белых кроссовок, которые я надел сегодня с почти уверенной надеждой на нормальный день.

Тёплая, липкая масса покрыла ткань, впитываясь в неё, и оставляя уродливые розовые разводы.

Всё. Тишина. Стоял лишь запах химикатов и её прерывистое, испуганное дыхание.

Я смотрел на свои испорченные кроссовки. На розовые подтёки на кафельном полу. На её перекошенное от ужаса лицо. И внутри меня что-то сорвалось с цепи. Не холодная ярость, не презрение. Что-то горячее, острое, примитивное.

— Ты… — мой голос прозвучал хрипло, не своим тоном. Я шагнул к ней. Она отступила, прижимаясь к столу. — Я же сказал! Без импровизаций! Следовать инструкциям! Это же элементарно! Можно ли быть настолько… настолько…!

Я не нашёл слова. Просто стоял и смотрел на неё, сжимая кулаки. Грудь вздымалась. Я не злился так с детства.

Она смотрела на меня, не отрываясь, широко раскрытыми глазами. Но в них читался не просто страх. А что-то ещё. Как будто она впервые видела меня настоящего. Не идеальную статую, а живого человека, который может кричать, может терять контроль.

— Я… я не специально, — прошептала она. — Просто спросила…

— А думать? — выпалил я, всё ещё не в силах остановиться. — Это вообще в твои функции входит? Или твой мозг способен только на то, чтобы придумывать идиотские способы привлечь внимание?

Она отпрянула, как от пощечины. По её лицу потекли слёзы. Молча. Без всхлипов.

И вид этих слёз остудил меня. Я отступил на шаг, провёл рукой по лицу. Вдохнул. Выдохнул. Запах химии забивал ноздри.

Я посмотрел на неё. На её дрожащие губы, на розовое пятно на щеке, на полные слёз глаза. И вдруг осознал всю абсурдность ситуации. Я, Марк, всегда контролирующий каждую эмоцию, кричу на одноклассницу из-за кроссовок. Из-за кроссовок!

Это было так глупо, так по-человечески жалко, что ярость во мне лопнула, как мыльный пузырь. Её сменила странная, непривычная усталость.

— Ладно, — сказал я тихо, уже спокойнее. — Всё равно ничего не вернёшь.

Я повернулся, подошёл к раковине и начал смывать остатки нашей провалившейся реакции. Спина чувствовала её взгляд на себе.

Она не убежала. Стояла и смотрела. Молча. А потом я услышал её шаги. Она взяла со стола бумажные полотенца и, не говоря ни слова, стала вытирать лужу с пола. Розовая жидкость пачкала её руки.

Я не стал её останавливать. Мы молча ликвидировали последствия моего крика и её ошибки. И в этой тишине, пахнущей химией и поражением, было что-то новое. Что-то общее.

Когда всё было более-менее убрано, она подняла на меня глаза.