Его единственная ошибка

Глава 11. Юля

После взрыва в химической лаборатории и испорченных кроссовок Марка (которые смотрели на меня с таким немым укором, будто я лично оскорбила всю их линию рода) мир сузился до точки. Точки размером с пятно розовой пены на моей футболке. Казалось, хуже уже не будет. Я была абсолютным нулём. Ходячей катастрофой, которую терпят только из вежливости.

На следующее утро я поплелась в школу, чувствуя себя выжатым лимоном, у которого даже на сок не хватило сил. И тут моё внимание зацепилось за фигуру у шкафчика. Юля. Но не моя Юля.

Спина её была напряжена, а плечи неестественно ссутулены, будто она пыталась спрятаться в собственном теле. И… волосы. Её яркие, жизнерадостные, словно малиновый щербет волосы, были цвета мокрого асфальта. Тяжёлые, тёмные, безжизненные.

— Юль? — осторожно окликнула я.

Она обернулась. В её глазах не было ни огонька, ни привычной насмешливой искорки. Только плоская, серая усталость.

— Привет, — её голос звучал сипло, будто она всю ночь плакала. Что, скорее всего, так и было.

Мы молча досидели до конца урока, и на перемене я просто взяла её за рукав и потащила в пустой кабинет музыки. Пахло пылью и лаком для пианино.

— Что случилось? — выпалила я, когда дверь захлопнулась. — Твои родители? — Меня вдруг сжала ледяная глыба негодования. Юля — самый светлый человек в моей нынешней вселенной теперь была похожа на серую мышку, бабульки у подъезда и то выглядели жизнерадостней, чем она сейчас.

Юля бессильно опустилась на стул перед пианино.

— Ультиматум, — прошептала она, глядя на клавиши. — Или я становлюсь «нормальной», или они не оплачивают мне репетиторов по химии и биологии, и я поступаю туда, куда, по их мнению, будет лучше. Говорят, зачем вкладываться в… — её голос дрогнул, — в клоуна с цирка.

У меня сжались кулаки. В горле запершило от бессильной ярости. Я представила её маму — идеальную, холодную, с маникюром, который никогда не бывает облупленным. И этими губами, тонкими, как лезвие, говорить такое своей дочери.

— Да как они смеют?! — вырвалось у меня. — Ты же у нас самая умная! Ты всех сделаешь на любой олимпиаде!

— Без репетиторов — нет, — глухо ответила она. — Материал сложный. А они… они знают, где болит. Это мое единственное уязвимое место. Мечта.

Она выглядела такой сломленной. Такой же потерянной, как я себя чувствовала последние несколько недель. И что-то во мне переключилось. Мои собственные проблемы с Марком, мой стыд за вчерашний взрыв, даже моя личная мечта — всё это вдруг показалось мелкими, почти детскими шалостями по сравнению с тем, что отнимали у неё будущее.

Во мне вдруг включился какой-то странный, материнский инстинкт. Или просто инстинкт выживания — нашей общей дружбы.

Я присела перед ней на корточки, взяв её холодные руки в свои.

— Слушай, — сказала я твёрже, чем чувствовала сама. — Это же шантаж. Чистой воды. Так нельзя.

— А что делать? — она посмотрела на меня, и в её глазах была настоящая, взрослая безысходность.

И у меня в голове, к моему собственному удивлению, тут же родился план. Чёткий, ясный, как таблица Менделеева, которую я, увы, так и не выучила.

— Во-первых, ищем союзника, — затараторила я. — Учительница по биологии, Ольга Викторовна. Она тебя обожает! Все её студенты-медики — сплошь чудаки. Она точно поговорит с твоими родителями, скажет, что гениальность не зависит от цвета волос.

Юля слабо улыбнулась: — Ты говоришь, как будто это сериал.

— Так в сериалах и бывает! Во-вторых, — я ткнула пальцем в воздух, — доказываем делом. С сегодняшнего дня мы — учебный спецназ. Садимся за учебники. Я тебе… — я сглотнула, — помогу с тем, что у меня хорошо получается. С русским. А ты… — я сделала глубокий вдох, — ты пытаешься вбить в мою бестолковую башку хоть что-то по химии. Чтобы я перестала взрывать лаборатории.

Она смотрела на меня с недоверием, но в её глазах уже не было той мёртвой пустоты. Появился огонёк. Слабый, но живой.

— И в-третьих, — я выдохнула и посмотрела ей прямо в глаза, — запомни раз и навсегда. Ты будешь крутым врачом не потому, что у тебя волосы розового цвета, а потому что ты — умная. Потому что ты — добрая. И потому что ты хочешь помогать людям. Я уже говорила, но готова повторить еще тысячу раз, поверь мне, твои будущие пациенты, особенно дети, будут обожать доктора с розовыми волосами и пирсингом! Он будет отвлекать их от боли, понимаешь? Ты будешь как супергерой!

Я закончила свою речь, запыхавшись. Юля смотрела на меня, а по её щекам медленно текли слёзы. Но это были уже не слёзы отчаяния.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… я попробую.

Весь день мы сидели тихо, чем несказанно удивили Марка, который то и дело на нас поглядывал, а когда в тот же день после уроков мы устроились в библиотеке, он проводил нас до нее таким взглядом, будто увидел первобытных людей, готовых покорять этот мир. Я, сжав волю в кулак, объясняла Юле правила русского языка, а она, всё больше оживляясь, рисовала на листочке схемы и пыталась объяснить мне основы органической химии.

— Смотри, Алин, — она тыкала ручкой в свои каракули, изображавшие что-то страшное. — Вот тут у тебя углеводород, смотри, какой крендель! Видишь, тут связь непрочная, она и рвётся, как терпение Марка на дебатах!

Я смотрела на её горящие глаза, на то, с какой страстью она говорила о валентностях и реакциях, и понимала — вот оно. Вот её настоящая стихия. И никакие тёмные волосы не могли этого скрыть.

И пока она объясняла, я впервые не просто кивала, делая вид, что поняла, а действительно ловила суть. Может быть, не химии, а чего-то более важного. Того, что самые прочные связи — не между атомами, а между людьми, которые помогают друг другу встать, когда у них на штанах остались следы от прошлых взрывов.