Его единственная ошибка

Глава 13.

Порядок. Контроль. Фокус. Эти три понятия определяли моё существование в школе. Особенно сейчас, когда приближался финал четверти, и нужно было безупречно закрыть все проекты. Сегодня у нас была групповая презентация по экономике. Мы сдвинули парты, и теперь сидели по несколько человек. Моя часть была отточена до идеала, слайды — безупречны, речь — выверена. Я стоял у доски, ожидая своего выхода, и мысленно повторял тезисы, отфильтровывая окружающий шум.

Шум, впрочем, был один и тот же. Он был тихим и точным и исходил от нее, от Алины Соколовой.

Он резал слух, врываясь в мою концентрацию, как что-то липкое и неуместное. Я не оборачивался. Не давал себе такой слабости. Но периферийным зрением видел их. Артём, развалился на стуле, что-то говорил ей на ухо. А она — Алина Соколова — пыталась тихо смеяться, не вызывая подозрений у учителя. Она смеялась, закрыв лицо руками, и вся её фигура выражала какую-то глупую, беззаботную радость.

И этот звук, эта картина — они вызывали во мне странную, абсолютно иррациональную физическую реакцию. Что-то кольнуло под рёбрами, холодное и острое. Как будто в отлаженный механизм моих мыслей бросили горсть песка.

Они сидели рядом. Слишком близко. Его рука лежала на спинке её стула. Она не отодвигалась. В голове мелькала мысль, почему он сел к ним, он же даже не в их группе.

Я сжал пальцы, ощущая, как ногти впиваются в ладонь. Это было глупо. Нелогично. Почему это должно было меня хоть сколько-то волновать? Пусть хоть женится на этом пустоголовом позёре. Меньше проблем для меня.

Но это «что-то» внутри не унималось. Оно будило память тела: её испуганное лицо в химической лаборатории, её дрожащие руки, вытирающие розовую пену. Её искренние, глупые попытки что-то мне дарить. А теперь — этот легкомысленный, раздражающий смех в адрес дешёвых шуток человека, который видел в ней лишь забавную игрушку.

Лика, которая должна была выступать передо мной, закончила свою часть. Она посмотрела на меня с ожиданием. Я кивнул, делая шаг вперёд. Моя очередь. Выход на сцену. Там, где всё было подконтрольно.

Я начал говорить. Голос звучал ровно, уверенно. Я видел, как учитель одобрительно кивает. Я погружался в цифры, в графики, в безупречную логику доказательств. Всё шло по плану.

И тут она снова засмеялась, громче, чем было нужно. Учитель сделал им замечание. Но этот смех пробился сквозь мои слова. Она меня что, получается, не слушала? Я увидел, как Артём передаёт ей под партой свою ручку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись.

И я сорвался.

Не внешне. Я не крикнул и не замолчал. Внешне всё осталось прежним. Но мой мозг, обычно работавший с точностью компьютера, выдал сбой. Вместо следующего, запланированного слайда о влиянии монетарной политики на малый бизнес, я увидел на экране её диаграмму. Часть её презентации, на которую по ошибке переключил учитель. Она была примитивной, с криво вставленными картинками и анимацией, которая резала глаз.

И слова сорвались с губ сами, прежде чем я успел их обдумать.

— Что ж, как мы видим, — моя интонация осталась прежней, лекционной, но в ней появились стальные нотки, — следующий слайд наглядно демонстрирует… избирательный подход к фактологии и поразительную уверенность в ошибочных предпосылках. Типичная ошибка дилетантов, не знакомых с базовыми экономическими принципами.

В классе повисла тишина. Все смотрели на экран, потом на меня. Слайд был простым и безобидным — просто вводные данные по её части проекта. Ничего ошибочного в нём не было. Учитель поспешил вернуть все обратно, но было уже поздно.

Алина замерла. Её улыбка исчезла с лица, сменившись сначала недоумением, а потом — щемящей обидой. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и в них читался немой вопрос: «За что?»

Артём фыркнул и что-то шепнул ей на ухо, очевидно, в её защиту. Она ничего не ответила, лишь опустила голову.

Учитель химии, руководивший проектом, поморщился.

— Марк, это не по делу. Продолжайте, пожалуйста, свою часть.

Я кивнул, ощущая странную, горькую победу. Я сделал это. Я вонзил шпильку. Я заставил этот смех замолчать. Я вернул контроль.

Но то холодное, колющее чувство под рёбрами не исчезло. Оно стало только острее. Потому что теперь к нему добавилось что-то новое. Что-то неприятно знакомое. Похожее на стыд.

Я закончил презентацию безупречно. Получил кивок одобрения от учителя. Но когда я шёл на своё место, я не смотрел на неё. Я не мог вынести вида её опущенной головы и сжатых в бессилии кулаков.

Я добился того, чего хотел. Я восстановил порядок, прервав её смех. Но почему тогда это ощущалось не как триумф, а как самое низкое и недостойное действие за всю мою жизнь?

***

Его смех был таким заразительным. Глупым, беззаботным, таким… лёгким. Артём что-то шептал мне на ухо, какую-то нелепую шутку про учителя экономики, и я действительно смеялась, чувствуя, как на мгновение забываю обо всём. О всех провалах, обо всей боли, о Марке, который стоял у доски с каменным лицом, готовясь к своей безупречной речи.

В его смехе была свобода. В его внимании — возможность быть не неуклюжей Алиной, а просто девушкой, которую кто-то хочет рассмешить. Его рука на спинке моего стула не казалась собственнической. Она казалась… дружеской. И мне так хотелось верить в эту дружелюбность, что я позволяла себе расслабиться. Всего на несколько минут.

Я видела, как Марк вышел вперёд. Его поза, его голос — всё кричало о холодном совершенстве. Я попыталась поймать его взгляд, чтобы улыбнуться — мол, я за тебя, я слушаю. Но его глаза смотрели куда-то поверх всех нас, в какую-то далёкую, идеальную точку, где не было места ни мне, ни моему дурацкому смеху.

И тогда я снова отвернулась к Артёму. К его простым, понятным шуткам. К его лёгкости, которая не требовала от меня быть лучше.

И вот он, момент. Артём под столом передал мне свою ручку, которую я у него перед этим взяла и забыла отдать. Наши пальцы коснулись на секунду. Ничего такого. Пустяк.