Его единственная ошибка

Глава 26.

Чтобы окончательно стать тем, кем хотел — не идеальным, я должен был выполнить два последних пункта. Первый заключался в разговоре с родителями. На разговор пришлось настраиваться долго, ведь я скажу им то, что они никогда бы не захотели услышать.

Гостиная казалась меньше обычного. Воздух в ней был спёртым, густым, словно его откачали и заменили свинцом. Я стоял посреди комнаты, на идеальном персидском ковре, который мать выбрала за его «безупречную геометрию», и чувствовал, как эта самая геометрия давит на меня со всех сторон. Отец сидел в своём кресле у камина, не глядя на меня, погружённый в чтение отчёта. Мать —напротив, с идеальной чашкой чая в руках, смотрела на меня ожидающе. Они только что вернулись со школьного собрания, где после разбора драки, мне вручали очередную награду. Благодаря которой, я снова был их идеальным проектом.

Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его тисками. Я чувствовал вкус адреналина на языке — металлический, острый. Это был вкус страха. Старый, знакомый, почти родной. Но сегодня под ним бушевало нечто другое. Нечто, заставившее мои ладони стать ледяными, а голос — чётким, как удар стекла о мрамор.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — прозвучал мой голос. Он не дрожал. Он резал тишину, как лезвие.

Отец медленно опустил бумагу. Мать поставила чашку на блюдце. Звонкий «динь» прозвучал, как выстрел.

— Я слушаю, — произнес отец. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упёрся в меня.

Я сделал шаг вперёд. Ещё один. Казалось, каждый мускул в теле кричал протестом, требуя развернуться и выйти. Сделать вид, что ничего не произошло. Заморозить это безумие внутри, как делал всегда.

Но я не смог.

— Я устал, — начал я, и первая фраза, сорвавшись, повисла в воздухе хрупкой, но несгибаемой. — Я устал быть вашим идеальным проектом. Вашим «безупречным сыном». Вашим трофеем.

Мать ахнула, прикрыв рот изящными пальцами. Отец нахмурился, его брови сдвинулись в одну суровую линию.

— Марк, что за тон? — холодно осадил он.

— Это не тон, — парировал я, и голос мой окреп. Та самая кипящая лава, что копилась годами, рвалась наружу. — Это факт. Вы не видите меня. Вы видите свои амбиции. Свои инвестиции. Вы платите за моё образование не для меня. Вы платите за то, чтобы я был лучшим. Всегда. Без права на ошибку. Без права на… на обычную человеческую глупость!

— Мы дали тебе всё, — в голосе матери прозвучала ледяная дрожь. — Всё, что нужно для успеха.

— Вы дали мне всё, кроме права быть собой! — выкрикнул я, и эхо прокатилось по безупречной гостиной. — Вы подарили мне часы за первое место по математике. А когда я рассказал, что хочу изучать музыкальное искусство, вы назвали это «простой заморочкой»! Вы не спросили, что я хочу. Вы сказали, что это непрактично. Не соответствует «статусу».

Я видел, как бледнеет мать. Как каменеет лицо отца. Но я уже не мог остановиться.

— И не смейте теперь трогать Алину, вы запрещаете впускать эту девушку в мою жизнь потому, что она не вписывается в вашу идеальную картинку. Потому, что у неё рыжие волосы, и она проливает на себя кофе. — Я засмеялся, и смех прозвучал горько и дико. Этот вопрос для них не обсуждался. — Вы называете её «ходячей катастрофой». А она… она единственная, кто увидел не вашего идеального робота, а живого человека! Она заставляет меня чувствовать! Злиться. Смеяться. Бояться. Она заставляет меня быть живым!

Отец поднялся с кресла. Его фигура казалась вдруг огромной, подавляющей.

— Ты закончил свои истеричные выпады? — его шёпот был страшнее крика. — Мы не позволим тебе разрушить всё, что мы построили. Из-за какой-то…

— Не смейте! — мой голос сорвался на крик. Я встал напротив него, впервые в жизни не опуская глаз. — Не смейте говорить о ней так. Она — добрее, умнее и сильнее всех вас, вместе взятых! И да, она — моя единственная ошибка. Моя единственная катастрофа. Моё единственное… настоящее чувство. И я выбираю её. Я выбираю её и музыку. Или ничего.

В комнате повисла мёртвая тишина. Мать смотрела на меня с таким ужасом, будто я только что признался в серийных убийствах. Отец был бледен, как полотно.

— Если ты сделаешь этот шаг, — прошипел он, — ты перестанешь быть нашим сыном. Никакой поддержки. Никаких денег. Никакого наследства. Ты будешь никем.

Его слова должны были пригвоздить меня к месту. Должны были заставить сжаться от ужаса и отступить.

Но произошло обратное. Словно гиря слетела с плеч. Лёд в груди растаял окончательно, оставив лишь лёгкость и странное, ясное спокойствие.

Я посмотрел на них — на этих двух идеальных, безупречных, мёртвых при жизни людей.

— Я уже был никем, — тихо сказал я. — Вашим никем. Но, лучше я буду никем для себя, чем для вас.

Я развернулся и вышел из гостиной. Не побежал. Не пошёл. Я вышел. Твёрдым, ровным шагом. Дверь за моей спиной закрылась беззвучно, отсекая меня от их мира.

Я вышел на улицу. Ночь была холодной, и звёзды казались невероятно яркими. Я сделал глубокий вдох, и воздух обжёг лёгкие своей свободой.

Они отняли всё. И впервые в жизни я почувствовал, что обрел это всё заново.

Вторым пунктом в моем плане было публичное извинение перед Алиной. Я хотел, чтобы она знала, что я выбираю её. Я хотел извиниться ни ради понтов, ни ради одобрения одноклассников, даже ни ради себя. Я хотел сбросить с неё те моральные цепи окончательно, в которые ее заковал. Чтобы, начиная все заново в настоящем, нас не тащило назад наше прошлое.

Сегодня я специально оделся неидеально: чуть помятую рубашку, не идеально чистые кроссовки, небрежное что-то на голове. И этот образ мне показался самым реальным и правильным из всех, которые были до этого.

Я стоял в классе, оголяя свою душу перед всеми. И в какой-то момент это стало облегчением. Фраза, вырвавшаяся из меня:

— Я был мудаком. — Я видел, как все непонимающе уставились на меня. — И я хочу извиниться за это: за все слова, сказанные неправильно, за все поступки, причинявшие боль. Алина, прости. Ты стала самым светлым и важным человеком в моей жизни, я хочу, чтобы ты знала это.