Его любимая вещь

Глава 1

Маша Вещнякова

Рома Карасев, удивительно привлекательный негодяй с внешностью, противоположной его характеру, тихо цедит сквозь зубы:

— Тварь, подстилка… Наела себе сиськи за лето и корчишь из себя непонятно что. Ты же знаешь, какая ты бл*дина, правда?

— Ром, прекрати, кто-нибудь может услышать, — тихо говорю я, нервно оглядываясь по сторонам. Этот парень снова преследует меня навязчиво, неотступно, с упорством, достойным лучшего применения. Кажется, мой второй курс обещает быть не просто сложным, а прямо-таки невыносимым.

— Ходи нормально, хватит вертеть задом, — он игриво щипает меня за ягодицу, словно пытаясь вернуть к реальности.

— Отстань, — тяну я, останавливаюсь и гляжу в его какие-то необыкновенно красивые болотные глаза. Пытаюсь найти там остатки нашего прежнего, более или менее человеческого общения, но вижу только холодную пустоту.
Карасев наклоняется, едва касаясь губами моего уха, и продолжает:

— Ты рождена не для учëбы, а для тр*ха, — произносит он низким голосом с приятной хрипотцой, отчего я на момент прикрываю глаза и по телу пробегают совершенно неуместные мурашки. К нам подходят ребята, и Карасев начинает говорить тише. — Шл*шка, дешëвка, давалка...

Но я почти уверена, что его возбуждает то, что он мне нашëптывает.

Я столько читала об этом, но всë бесполезно. К Роме невозможно применить советы даже самых опытных психологов, которые сами теряются в его лабиринтах, ведь он настолько уникален в своей ненормальности, что кажется, будто сама тьма воплотилась в нëм.

Сажусь за парту, и Рома садится рядом.

Начинает подшучивать: наступать на ногу, тычет ручкой в грудь, дëргает за волосы.

— Санчик тр*хает тебя?

— Нет, даже не подходил близко, — открываю тетрадь и готовлюсь слушать лекцию. — И хватит его лупасить из-за своих фантазий.

— Значит, всë-таки говорили…

— Нет! — перебиваю я. — Я видела его расквашенное лицо. Но если бы спросила, он бы, конечно, сказал, что просто врезался в стену лицом на большой скорости. А хромает, потому что стена дала ему сдачу. — Глубоко вздыхаю. — Ты же не ходил на пары на первом курсе. Что, вдруг проснулся интерес к учëбе? Или ко мне? Или это у тебя новая стратегия — притвориться влюблённым, чтобы я пожалела и сделала за тебя домашку? — выдаю со смешком, за что получаю звонкий шалбан, который, кажется, услышал даже преподаватель в соседнем кабинете.

— Мария, с вами всë в порядке? — интересуется Сергей Петрович, и я толкаю Рому коленом под партой.

— Да, извините, — смущенно опускаю глаза. В голове звенит.

— Продолжай, — грубо бросает Рома, и я невольно ёжусь от его резкой интонации и хамского тона, направленного на человека, который в три раза старше него.

Рома сидит, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего напряжения. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие ножа, впивается в Сергея Петровича, заставляя того запинаться на каждом слове.

В такие моменты лучше не вмешиваться. Я сижу неподвижно. Хорошо, что Сергей Петрович терпелив и не реагирует на наглость этого бандита.

Так было не всегда.

Рома Карасев, сын самого влиятельного криминального авторитета нашего города, короля преступного мира, всегда был для меня ходячей загадкой. Наши отцы когда-то дружили, и мы даже ходили в один детский сад, где Рома, будучи старше меня на полгода, взял на себя обязанность «воспитывать» меня. Видимо, он решил, что я его младшая сестричка.

Карасев учил меня не только ругаться, но и правильно использовать мат в разных ситуациях. Он показал мне, что с помощью мата можно выразить всë: от радости до глубокого разочарования, от восторга до легкого раздражения. И самое главное, Рома научил меня, что с правильным акцентом и интонацией мат может стать настоящим шедевром словесности.

Мы делились едой: я отдавала ему самое вкусное и полезное, а он мне солёные огурцы или что-то в этом роде. Вернее, я сидела и ждала, пока он брезгливо выберет то, что ему нравится, и заберёт это себе. А я в это время полюбила всë остальное.

Вкус у меня всегда был не как у всех. И, конечно, этот мальчишка мне сразу понравился. Я понимала его, жалела и сочувствовала, ведь он был обречён на общение с таким не знающим жизни ребёнком, как я. А он взамен отдавал мне всё своё время, чем я, безусловно, гордилась. Правда, не знаю, почему. Может, потому что это было единственное, что я могла у него отобрать.

За игрушки он сражался как монстр.

Мы даже сидели рядом на горшках. Помню, как-то раз увидела его малюсенького дружка, которого Карасев никогда не стеснялся. Рома каждый раз просил показывать ему «сиськи», перед дневным сном, и я с удовольствием это делала, а он наслаждался. Но никогда не трогал.

Дети прятались по углам, когда Рому приводили в группу. Для него были важны не друзья, перед которыми он всегда был в авторитете, а я, слушающая его и заглядывающая ему в рот. Он был для меня особенным, важным. Прозвучит странно, но я считала его мальчиком с богатым опытом, от которого узнавала всё и черпала новые знания. Особенно маты.

Мы говорили о многом. В первую очередь, о крутых тачках. Он всегда сравнивал «Мерседес» с «БМВ», «Феррари» и «Ламборгини», стремясь определить, что лучше, а что уступает.

Затем мы обсуждали крутые стволы и прочее холодное оружие.

После мы переходили к обсуждению девочек, которые ему нравились: Ксюши и Насти. Он подробно рассказывал о том, чьи формы кажутся ему более правильными, но обе, по его мнению, были красивыми, в отличие от меня.

О них он рассуждал с таким же знанием дела, как и о машинах. Признавался, что будет владеть «Мерседесом» и Ксюшей.

Потом мы оказались за одной партой в элитной школе для детей состоятельных родителей. В этот момент я заметила, что Рома начал заикаться в моменты сильного волнения. Например, когда его спрашивал учитель, хотя успеваемость его всегда оставляла желать лучшего.

Однако, когда он учил меня нецензурным словечкам и практиковался на мне, его голос ни разу не дрогнул.