Эго мертвого озера

Пролог

Ночь накрыла озеро глухой, мокрой тьмой, будто кто-то навсегда задернул над ним тяжёлый занавес.

Марк Ветров сидел на пассажирском сиденье патрульной машины и смотрел, как «дворники» безнадежно размазывают по стеклу осеннюю изморось. За окном не было ничего, кроме размытых огней встречных машин да бесконечной черноты леса, которая подступала к самой обочине. Участковый Степаныч, сидевший за рулём, молчал уже полчаса, только изредка попыхивал дешёвыми сигаретами, от которых в салоне воняло так, что Марка подташнивало. Где-то в пепельнице тлел бычок, и дым тянулся к потолку, сворачиваясь в причудливые кольца.

— Долго ещё? — спросил Марк, хотя знал ответ. Голос его прозвучал глухо, словно он отвык разговаривать в этой тишине.

— Минут десять, — буркнул Степаныч, не поворачивая головы. Он был из тех старых волков, которые привыкли делать своё дело молча и не задавать лишних вопросов. — Лесник сказал, сразу за поворотом. Там дорога кончается, дальше пешком.

Марк посмотрел на часы: половина второго ночи. Вызов поступил около часа назад — пропала девушка, предположительно утонула в озере. Звонил какой-то мужик, назвался сторожем рыболовной базы, голос был пьяный и сбивчивый. В диспетчерской сказали: «Проверьте, скорее всего, просто заблудилась, к утру найдётся». Но Марк почему-то сразу почувствовал: не найдётся.

Он вообще часто чувствовал такие вещи. И это чувство никогда не приносило ничего хорошего. Словно внутри жил какой-то зверёк, который начинал скрестись в груди за миг до беды.

Машина вильнула, подпрыгнула на ухабе, и Степаныч выругался, выкручивая руль. Фары выхватили из темноты покосившийся указатель: «Озеро Глухое, 2 км». Краска на табличке облупилась, буквы едва читались. Марк вспомнил, что слышал про это место — говорят, там ещё до войны топили плоты с лесом, и до сих пор со дна торчат почерневшие брёвна, как пальцы утопленников.

— Красивое название, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

— Глухое оно потому, что ни черта не слышно, — отозвался Степаныч. — Тишина мёртвая. Вода чёрная. Дна не видать. Местные рыбаки туда стараются не соваться, байки всякие травят. Про русалок, про утопленников, которые по ночам из воды выходят и за ноги хватают.

— А вы верите?

Степаныч сплюнул в окно:

— Я, парень, за тридцать лет службы такого насмотрелся, что русалки уже не кажутся самой страшной хренью.

Машина остановилась. Дальше действительно дороги не было — только размокшая тропинка, уходящая в чёрный ельник. Марк вышел, и холодный ветер сразу продул лёгкую куртку. Октябрь в этом году выдался промозглым, дожди шли почти без перерыва, и земля под ногами хлюпала, как губка. В воздухе пахло прелыми листьями и сыростью, а где-то вдалеке ухал филин — звук был глухим и тоскливым.

Степаныч вылез следом, достал мощный фонарь и посветил в лес. Луч упёрся в мокрые стволы, в шевелящиеся тени. Кое-где на ветках блестели капли, похожие на чьи-то глаза.

— Пешком минут пятнадцать-двадцать, — сказал он. — Если этот пьяный сторож не наврал.

Они пошли. Под ногами чавкало, ветки хлестали по лицу, и Марку казалось, что лес смыкается за спиной, отрезая путь назад. Он включил свой фонарь, но света всё равно было мало — только узкий коридор, в котором плясали капли дождя. Где-то рядом, совсем близко, зашуршали кусты — то ли зверёк, то ли ветер.

— Слышь, Ветров, — вдруг сказал Степаныч, останавливаясь. — Ты ж из убойного, да? Вчера только перевели?

— Да.

— И чего тебя сюда, в нашу дыру, занесло? Провинность какая?

Марк промолчал. Он не хотел вспоминать. Степаныч хмыкнул и пошёл дальше. Больше они не обменялись ни словом.

Они вышли к озеру неожиданно — лес просто кончился, и впереди открылось пространство, заполненное тьмой, ещё более плотной, чем лесная. Вода почти сливалась с небом, и только по слабому отражению лунного света, пробивавшегося сквозь тучи, можно было угадать, где начинается озеро. Где-то далеко, на середине, уныло скрипела несмазанная лодка — этот звук раздирал тишину, как ножом по стеклу.

— Вон там, — Степаныч махнул рукой влево. — Сторожка.

Маленький деревянный домик стоял на самом берегу, вросший в землю. В окнах горел тусклый свет. Когда они подошли, дверь распахнулась, и на пороге появился мужик в ватнике и резиновых сапогах. От него разило перегаром за три метра. Лицо у него было испуганное, мятое, с красными глазами.

— Ну наконец-то! — заорал он, размахивая руками. — А я уж думал, вы вообще не приедете! Там такое, мужики! Такое!

— Спокойно, — осадил его Степаныч. — Что случилось?

— Лодка! — сторож ткнул пальцем в темноту. — Лодка перевёрнутая! А девки той нету! Утром ещё была, а теперь нету!

— Какая девка?

— Да приезжая! Молоденькая, светленькая. Говорила, на этюды приехала, художница, блин. Попросила лодку на пару часов. Я дал. А она не вернулась! Я ж говорю: лодка плавает, а её нет!

Марк переглянулся со Степанычем. Тот вздохнул:

— Где лодка?

— Да вон, сразу за мыском!

— Веди.

Сторож пошёл вперёд, спотыкаясь на кочках, и всё время оборачивался, будто боялся, что они сбегут. Метров через сто они увидели лодку — старая плоскодонка, перевернутая вверх дном, наполовину вытащенная на песок. Вёсла валялись рядом. Одно из них было сломано, словно его с силой ударили о камень.

— Вот, — сторож развёл руками. — Я когда увидел, сразу вам позвонил. Сам-то я плавать не умею, лезть побоялся.

Марк подошёл к воде. Озеро дышало холодом и сыростью. Ветер гнал мелкую рябь, и чёрная вода казалась живой, шевелящейся. Из глубины тянуло чем-то гнилым, болотным.

— Может, выплыла где-то? — неуверенно предположил Степаныч. — Берегом ушла?

Марк покачал головой. Он не знал, откуда в нём эта уверенность, но уже сейчас, глядя на это мёртвое озеро, он понимал: девушка здесь. Где-то рядом. И уже не живая.

— Надо осмотреть берег, — сказал он. — Может, выбросило где.