Его посланница: запретный дар

Пролог

В последний раз я уходила из дома, когда большая стрелка на кухонных часах уже перевалила за половину второго.

За последние три года ночных побегов я выучила этот путь наизусть: третья ступенька скрипела, если наступать на неё с левого края, поэтому нужно идти по правому. Щеколда на двери звенит, если поднимать её слишком быстро. Я замерла на секунду, прислушиваясь к тишине, и потянула медленно, почти не дыша. Белла спала в комнате над кухней, и даже если бы я разбудила её, она бы только вздохнула и повернулась на другой бок. Белла никогда не выдавала меня.

Тело двигалось само. А голова думала о другом.

Сегодня была красная луна.

Я видела её прежде только на картинках в кабинете деда, на пыльных страницах книг, которые никто в доме не открывал, кроме меня. Там говорилось, что красная луна восходит раз в семнадцать лет, что она предвещает большие перемены и что в старину, когда она появлялась, люди выходили на улицы и молились своим богам.

Я тогда подумала: как можно молиться, когда хочется просто любоваться и ни на секунду не отводить глаз?

Ночь пахла началом лета — сладкой травой, свежестью, чем-то таким, от чего хочется дышать глубже, чем обычно, и улыбаться без причины. Я бежала до вершины холма, не останавливаясь, и когда добралась, просто упала на спину, раскинув руки. Трава была мокрой от росы, и холод прошёл сквозь тонкое платье мгновенно, но мне не хотелось двигаться. Я лежала и смотрела вверх, и улыбалась сама себе, и думала, что, наверное, в этом и есть счастье — в таким маленьких радостях, когда ничего не надо, кроме неба над головой.

Надо мной висела луна.

Тяжёлая, низкая, красная — того густого тёмного оттенка, какой бывает у старой крови, застывшей на камне. Она не пугала, нет. Она была красивой странной, чужой красотой, которую хочется запомнить навсегда, потому что знаешь, что следующая такая ночь наступит, когда ты уже станешь взрослой. Или не наступит вовсе.

Из кармана я вытащила кусок хлеба, завёрнутый в льняной платок. Лили пекла его к ужину, и он всё ещё хранил тепло печи — слабое, но такое живое. Я жевала медленно, не торопясь, потому что торопиться было решительно некуда, а впереди была вся ночь и никто не ждал меня дома.

Я ни о чём не думала. Даже о бале в Вудхолле, который должен был случиться через неделю, — о том самом бале, ради которого мать перешивала своё старое платье и каждую ночь добавляла новую вышивку, чтобы никто не догадался, сколько ему на самом деле лет. Даже о том, что если войти в зал с прямой спиной и правильной улыбкой, может быть, кто-то посмотрит на меня дольше, чем заведено, и увидит не дочку обедневшего барона, не полукровку со спящим даром, а просто — меня.

Сейчас у меня была эта ночь, эта красная луна, мокрая трава под спиной и одинокий сверчок где-то в высоких стеблях. Он стрекотал так громко, будто знал, что его слушает только одна девчонка, и старался изо всех сил.

Мне хватало этого. Я всегда умела быть счастливой от очень маленького. Наверное, потому что большого у меня никогда не было.

На шее висел камень.

Бабушка надела его на меня три дня назад, даже не объяснив зачем. Просто сказала: «Носи и не снимай», — и посмотрела так, что я не стала спрашивать. Она вообще не любила объяснять свои действия. Бабушка Катарина была главой нашей семьи, полукровкой чёрной нити, и её слово в доме Грейвз значило больше, чем чьё-либо ещё. Она умела одним взглядом заставить деда Себастьяна взяться за дела, которые он откладывал годами, и входить в комнату так, что воздух в ней становился плотнее. Это была не магия. Это была просто её природа.

Камень был плоским, тёмно-серым, с матовым металлическим отливом. Никакой гравировки, никакого рисунка. Просто гладкая поверхность, которую приятно трогать пальцами. Но стоило ему коснуться кожи, он начинал теплеть — медленно, почти незаметно, как живой. А когда я сжимала его в ладони, внутри появлялось странное, необъяснимое чувство: будто кто-то смотрит на меня. Не угрожая. Просто — смотрит, и всё.

Полукровка чёрной нити. Прямо как и я. Дар меня отталкивал. Чёрная магия — она не лечит, не утешает, не спасает. Она забирает жизнь, принося только горе и страдания. Я избегала занятий, которые бабушка назначала для пробуждения силы, которая крайне редко просыпается в полукровках. Я находила тысячу причин отложить, и она смотрела на меня раздражённым, тяжёлым взглядом, но ничего не говорила. Знала, что это бесполезно.

Но сегодня за ужином она смотрела иначе. Дольше обычного. И когда я подняла глаза, она не отвела своих. В них было что-то, чего я раньше не видела. Что-то похожее на беспомощность.

На востоке, за холмами, лежали заражённые земли.

Отсюда их не было видно, но дыхание Пустоши иногда долетало до нас — особенно осенью, когда ветер дул с восточной стороны. Тогда в воздухе появлялся сладковатый, почти тошнотворный запах, а по краю горизонта вставали багровые отсветы, похожие на далёкий пожар. Люди говорили: «небо горит» — и закрывали ставни.

Я привыкла к этому запаху. Но иногда, глядя в ту сторону, я чувствовала нечто странное. Не страх. Что-то тихое, настойчивое — будто там, в темноте, за холмами, было что-то живое. Что-то, что уже знало моё имя.

Луна висела низко, тяжело, почти касаясь макушек дальних деревьев. Красная, густая, величественная.

Я закрыла глаза и прислушалась к тишине: к сверчку, к ветру, к тому, как далеко-далеко во дворе фыркала старая Лиска — сонно, недовольно, будто чуяла что-то, чего не видели люди.

Поместье Грейвз спало.

Я лежала на холме и смотрела в небо не ради какой-то великой цели. Просто потому что оно было красивым. Потому что в этой красоте не было ничего от человека, ничего от обязательств и надежд — только свет, только тишина и я, маленькая точка на склоне холма.

Я не знала тогда, что это последняя ночь, когда я смотрю на небо просто так.

***

Привет и добро пожаловать в книгу Его посланница: запретный дар ❤️