Его смятение

Его смятение

(*)

Первым порывом Конрада было обнаружить Маркуса, отчитать его, мелкого и ничтожного воришку, посмевшего посягнуть на святое! И гнать, гнать! Горло сжало до какой-то черноты в глазах, защипало во рту, на языке, и в то же время внутри обожгло огорчением. В жизни Конрада и прежде, конечно, случались огорчения. Было так, что от него шарахались, как от чумного; было и так, что он коротал долгие дни в одиночестве – Алькала знала, что он – мастер, последний мастер, который коснётся тела, но не каждый день умирали люди, и в светлые дни не все ещё отваживались пройти спокойно мимо его дома, и у Конрада не было возможности завести такую же семью, как у других, и жить так, как велело сердце…

И когда-то ему казалось, что это его ранит. Пустяки! Всё было пустяком! Вот, что его ранило на самом деле: сиротишка, ещё мальчик, которого он пригрел у семя по просьбе наместника – господина Ганузы, а тот…

Подумать страшно – вор!

И на ком наживается? На тех, кто умер. На тех, чьи тела сам же обмывал, красил, пудрил! А он-то, Конрад, считал, что вырастил себе смену! Какая там смена? Разочарование, дрянь, пошлость, воровство, погибель, святотатство!

Конрад понимал: у него не хватит сил на то, чтобы разоблачить Маркуса прямо сейчас. Да, тот ещё юнец, мальчишка, но Конрад разве не сам виноват отчасти? Не он ли пригрел его? Не он ли проглядел дурные его наклонности? Не он ли не додал ему чего-то, раз мальчишка потянулся к чужому, оскверняя святость смерти?

Конрад отшатнулся от чёртового окна, закрыл лицо руками. Тщетно. Перед внутренним взором всё ещё был Маркус, а в ушах звучало недавнее подозрение про пропавшее кольцо, и его, Конрада защита:

– Я не знаю, госпожа София, что вам ответить. Вы предлагаете мне обвинить других больных, в том, что они украли кольцо вашей мёртвой сестры? Или обвинить жителей этого города? Или, быть может, вы желаете обвинить меня?

Да, тогда он был готов вступиться! Эта женщина, истлевшая в скорби, готова была обвинить его! Так ему казалось. А выяснилось простое: обвинять надо было не его, а Маркуса! Впрочем, Конрад тоже виноват.

– Всё в порядке? – Маркус, совершенно чужим он теперь казался Конраду, появился в дверях. Бледный, но ничего, держался молодцом. Конечно, он только что прикопал в саду краденое, и теперь его беспокоило лишь его рутинное существование, ведь он не мог знать, что его видели.

Конрад смотрел на него и не узнавал, не мог узнать. Всего какой-то год, чуть больше года назад – это был робкий мальчонка, которого он не хотел принимать в своё жестокое ремесло! А теперь? Теперь это вор, который крадёт у мёртвых, не стыдится этого и прячет…

И крадёт он всё, что только может. То кольцо, о котором Конрада спрашивали, было вовсе из эмали. Сколько Маркус надеялся за него выручить? Буханку хлеба? Да если повезёт! Так зачем?

Вспомнилась упавшая цепочка, вспомнилась его бледность, вспомнилось что-то смутное и тёмное, почти злое, несвойственное душе Конрада. Он всегда находил себя милосердным. Он – последний провожатый ушедших в мир покоя и загробия, и он?..

Не справился.

Потому что его ученик касался своими руками шей и рук, ушей и пальцев усопших, и снимал, снимал украшения…

– Я в порядке, – Конрад с трудом мог смотреть на него, молодого ещё, напуганного, встревоженного вора, которого пригрел в своём доме, которому пытался дать нормальное существование и не отказать ни в чём. С трудом смотрел и пытался понять: где он сделал ошибку?!

– Просто эта бледность… – Маркус не знал, что его видели, но смутное тревожное чувство прошло по его молодому лицу, отразилось неприятным беспокойством. Ему пришло в голову, что всё-таки Конрад что-то прознал, но как? С чего? Он был осторожен! И никто не скандалил, и никто ничего не искал – тем, кто провожает мертвеца, обычно не до скандалов и не до пересчёта колец. К тому же, он был осторожен! Если у покойника имелось несколько украшений, всё не брал.

Да и зачем брал – себе объяснить не мог. Хотелось иной жизни, дальше от Алькалы, которая зависла в каком-то добром, распорядоченном насквозь мирке где все друг друга знают и куда можно сослать из столицы больных, и этих больных примут и будут о них заботиться, и будут хоронить, если придётся.

Но этого было мало. Маркус сам не знал, что ему хочется, но душа, расцветая, требовала простора; рука нашла выход – как бы действуя сама по себе, она нашла решение: схватила кольцо, потом браслет, чьи-то серьги, цепочку…

А совесть грызла. И заставила его, сговорившись со страхом, всё спрятать. Если в земле, оно, ведь, вроде бы и не считается? Никто не найдёт, а потом, может, станет легче, и он, отроет, начнёт новую жизнь!

Что там было в этой новой жизни? Маркус не знал. Что там ждало? Он не ведал. Чего он хотел? Да он и не представлял, просто хотелось чего-то другого, совсем-совсем иного, непохожего на Алькалу, на улицы, на его прежнюю сиротскую жизнь, на приют, на покровительство Ганузы. Нет, Маркус понимал, что ему ещё повезло, ведь ему попались хорошие люди, не бросившие его, давшие ему шанс, но это было такой малостью в его странно вспенившейся душе, окрашенной какой-то непроходящей досадой и обидой.

– Закончи здесь! – Конрад сказал это резче, чем хотел, поднялся. Собственный дом давил на него стенами, напоминал склеп. Маркус воззрился на него с удивлением:

– Но я… вы уверены?

Конрад не ответил. Совесть мастера знала: Маркус справится. Совесть наставника и человека уже догорала: он всё равно не справился с обучением Маркуса. Что-то было упущено, может быть им, а может быть задолго до него, но им не проведано?

Как-то же вышло, что его ученик воровал у мёртвых?!

Конрад пошёл прочь, прочь от своего же дома, в разгар работы, зная, что Маркус справится и соберёт Эветту в последний путь. Ему нужно было собраться самому, собраться из осколков своей души, ошмётков своего же сердца, в прежний мир, чтобы жить, не умереть.

Умереть – это было бы просто. Но ему нужно было жить, с грузом этим жить, чтобы искупить свой недогляд, свою непрозорливость, свою тихую жизнь, в которой он посмел надеяться на то, что его дело продолжат, да ещё кто?