Его тёмная клятва

1 Глава.

Город встретил Алису мокрым снегом и запахом холодного железа.

Так пахли старые вокзалы, ржавые перила, темные дворы между домами, где фонари горели вполсилы, будто тоже устали сопротивляться ноябрю. Она стояла у выхода с маленьким чемоданом в руке и смотрела на площадь, которую не видела почти семь лет. Все здесь казалось меньше, чем в памяти: здание с облупившейся лепниной, газетный киоск, остановка под мутным стеклянным навесом. Только небо было прежним — низким, тяжелым, нависающим так близко, что хотелось пригнуть голову.

Телефон завибрировал в кармане пальто.

Алиса не сразу достала его. За последние три дня ей звонили слишком часто: нотариус, ритуальная служба, соседка отца, мать, которая плакала в трубку и все повторяла, что не может приехать. Люди говорили с Алисой осторожно, как с больной, которой нельзя сообщать лишнего. От этого хотелось не плакать, а кричать.

На экране высветилось имя Кирилла.

Она сбросила вызов.

Через несколько секунд пришло сообщение: «Ты уже приехала? Я могу быть рядом. Не надо проходить через это одной».

Алиса прочитала, заблокировала экран и убрала телефон обратно. Раньше такие слова согревали бы. Кирилл всегда умел говорить правильно: спокойно, мягко, вовремя. Он знал, когда предложить помощь, когда замолчать, когда коснуться локтя так, будто не удерживает, а поддерживает. Может быть, именно поэтому после расставания Алисе понадобилось почти полгода, чтобы перестать чувствовать себя виноватой за то, что она больше не хочет этой правильной жизни.

Сейчас ей не нужна была поддержка. Ей нужно было добраться до дома отца, забрать документы, встретиться с нотариусом и понять, что делать дальше.

Слово «дом» царапнуло изнутри.

Особняк Морозовых стоял на окраине старого района, за липовой аллеей и кованым забором, который отец никогда не менял, хотя тот давно просил ремонта. В детстве Алиса считала этот дом огромным и живым. Ей казалось, он дышит сквозняками, скрипит ступенями, прячет в стенах шепоты взрослых. Потом она выросла и решила, что это просто старый дом, слишком большой для троих людей и слишком мрачный для счастливой семьи.

Так проще было уехать.

Так проще было не возвращаться.

Такси остановилось у ворот через сорок минут. Водитель, пожилой мужчина с красным от холода лицом, покосился на особняк в зеркало заднего вида.

— Тут давно никто не живет?

— Жил, — сказала Алиса.

Он понял по ее голосу, что продолжать не надо. Вытащил чемодан из багажника, пожелал всего доброго и уехал быстрее, чем требовала вежливость.

Алиса осталась одна.

Дом стоял за черными прутьями забора, темный, с высокими окнами и облупившимися колоннами у крыльца. Снег таял на каменных ступенях, превращаясь в грязную воду. На втором этаже одна ставня висела криво, хотя отец всегда следил за такими вещами. Он вообще следил за порядком с почти болезненной тщательностью: счета в папках, ключи на крючке, инструменты по размерам, книги по авторам.

Олег Морозов не мог умереть внезапно.

Эта мысль приходила к Алисе снова и снова с того момента, как ей позвонили из больницы. Сердце. Остановилось ночью. Спасти не успели.

Отец, который каждое утро пил овсянку без соли, проверял давление и презирал чужую небрежность, умер один в своем кабинете, не дозвонившись до дочери. В телефоне остался пропущенный вызов в 02:17. Алиса увидела его только утром.

Ключ вошел в замок не сразу. Металл заедал, пальцы замерзли, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не сорваться на бессмысленную злость. Наконец дверь поддалась.

Внутри пахло пылью, деревом и лекарствами.

Алиса поставила чемодан в прихожей и застыла. Тишина дома была не пустой, а настороженной. Как будто кто-то только что перестал говорить и теперь ждал, что она сделает.

На вешалке висело пальто отца. Темно-серое, шерстяное, с потертым воротником. На полке лежали его перчатки. Рядом — старая щетка для обуви.

Алиса медленно сняла свое пальто, повесила на свободный крючок и только тогда поняла, что руки дрожат.

— Пап, — сказала она в темноту.

Голос прозвучал чужим.

Никто не ответил.

Она прошла в гостиную, включила свет. Лампа под потолком мигнула, потом разгорелась тусклым желтым кругом. Все было почти так, как она помнила: тяжелые шторы, книжные шкафы, кресло у камина, где отец читал по вечерам. На столике стояла чашка. Внутри засох темный след чая.

Алиса подошла ближе и коснулась пальцами края чашки.

Ей хотелось заплакать. Правильно было бы заплакать здесь, в этом доме, среди вещей человека, которого она любила и которого, как выяснилось, знала не до конца. Но слезы стояли где-то глубоко, тяжелые и неподвижные. Вместо них внутри поднималась глухая тревога.

Она не понимала почему, пока не увидела ящик письменного стола.

Он был приоткрыт.

Отец никогда не оставлял ящики открытыми.

Алиса медленно выпрямилась. Сначала она подумала о врачах, полиции, соседке, которая нашла его утром после звонка из больницы. Кто-то мог искать документы. Кто-то мог торопиться. Но кабинет отца находился в конце коридора, за массивной дверью, и чужим там делать было нечего.

Она подошла к кабинету и остановилась на пороге.

Комната была перевернута.

Не грубо, не как при обычном обыске. Книги стояли на местах, кресло не сдвинуто, стекло в шкафах целое. Но Алиса слишком хорошо знала отцовский порядок, чтобы не заметить: папки на нижней полке поменяны местами, ковер у стола лежал неровно, сейф за картиной закрыт, но рама висит на миллиметр криво.

Кто-то приходил сюда до нее.

И искал не деньги.

Алиса вошла, чувствуя, как холод поднимается от пола к коленям. На столе лежал конверт с ее именем. Белый, плотный, без марки. Почерк отца — ровный, немного угловатый.

«Алисе».

Она не сразу взяла его. Смотрела на пять букв своего имени и вдруг отчетливо вспомнила отца за неделю до смерти. Он позвонил вечером, спросил, как работа, как квартира, не мерзнет ли она. Разговор был обычным, даже скучным. Только в конце он замолчал, а потом сказал: