Его трудное счастье

Глава 32

Валентин внимательно посмотрел на этикетку, вопросительно глянул на Вегержинова, открыл бутылку и налил вино в бокалы:

– Ну-с, мужики, предлагаю тост. За наш первый международный конгресс. Жаль, буеботов нет.

Пиратов посмотрел на своего коллегу и со смешком заметил:

– Слышь, Вегержинов, наш Кучеров за день общения на англицком языке свой родной забыл.

– Эх вы! Это рецепт замечательного завтрака по мнению моей дочери: сеп, абасса, пидорка и ссый, получается буебот. И поели, и поржали.

Мужчины переглянулись и громко рассмеялись. Пиратов почесал нос и забавно коверкая слова рассказал разговор сына и жены:

– Наташка моя как-то заявила мелкому, что он вырастет и пойдёт в армию. Ну, типа как папа. Малой тогда и спросил: «Мама, а в армию ты со мной пойдёшь?» Наталья серьёзно так ему в ответ: «Нет», так сын во всё горло как заорёт: «Как? Без меня пойдёшь?» У Натальи истерика была, вместе с дочерью до сих пор чуть что – как, без меня? Хотя дочь тоже учудила, когда совсем крошкой была: «Папа, смотри какой лифт – круглый, как квадрат!»

– Предлагаю свалить всей компанией в номер Пиратова и Кучерова, – сделал предложение один из врачей, – у них вид из окна – охренеть, поверьте на слово.

Все тут же согласились, сделав заказ в баре, и поднялись на этаж, где расселили их делегацию.

– Так, кофе нам сейчас организуют, а пока, как говорил Кучеров, баебобы, – и Вегержинов жестом фокусника вытащил из своего пижонского портфеля хлеб и две палки колбасы.

– Темнота, – тут же поддержал друга Кучеров. – Не баебобы, или как там их обозвал, а буеботы! С нас с Максимом Игоревичем консервы и галеты.

– Это откуда у вас всё это взялось? – поинтересовался один из хирургов, быстро нарезая колбасу.

– Вам, гражданским, не понять. А если серьёзно, то мы свои «тревожные чемоданчики»* распотрошили перед поездкой. Давай, мужики, ближе к столу! Не стесняемся, эти европейские ужины не для нас. Нам бы картошечки, да с мяском, да под водочку с солёным огурцом. Что они понимают в нормальной еде?

Все мужчины согласно закивали, аппетитно уплетая предложенное угощение.

– А вы давно служите?

– Иногда кажется, что недавно, а иногда чувствуешь себя старым, как говно мамонта, – неожиданно ответил Пиратов. – Особенно когда приходится от жалоб отбрыкиваться. Я вот недавно экспертизу проводил в одном учреждении и понял, что суд вынес решение, даже не узнав диагноз, от которого скончался пациент. А ведь с запущенными опухолями такой стадии – увы! – не выживают больные.

– Вот когда судей, вынесших это решение, переведут в санитары морга психиатрической больницы при туберкулёзом кладбище, тогда справедливость восторжествует, – пробурчал Вегержинов и одним глотком выпил вино.

– Вы на нашего Алексея не смотрите, как на чинушу, – Валентин налил ещё пару глотков в бокал Вегержинова. – Алёшка у нас классный хирург, только вот ушёл в организаторы. А это дело он делает не просто отлично, а превосходно.

– Поддерживаю, – раздался мужской голос, все обернулись и посмотрели на сидящего в кресле врача. – Потому что сам был в его больнице летом, когда на Пушкинской бомба взорвалась. Ты, Алексей Александрович, смог так работу организовать, так обеспечил всех, что думаю, все выжившие в том кошмаре и тебе жизнью обязаны, не только нам, оперирующим хирургам. Кстати, сёстры у тебя тоже высший класс.

Алексей кивнул и задумался, а потом тихо ответил:

– Только вот тяжело это становится организовывать, столько швали вылезло за прошлые годы и к деньгам присосалось, что диву даёшься. И дай бог, чтобы перемены к лучшему начались. Теперь мы видим, как в муках из дебрей выбирается, выламывается иная страна. Роды идут ме-е-е-дленно, иногда кажется, что вообще не идут, – и тем не менее шансов пересобраться всё больше. А шансов вернуться в прежнее состояние – всё меньше. Рубят канаты один за другим – и слава богу. Мужики вот в армии остались, а я не смог. Ну не смог я больше смотреть, как разрушалось всё то, что годами, десятилетиями создавалось!

– Мы в Югославии врачами служили, там с боевыми офицерами, прошедшими Афган, познакомились. А потом один из наших друзей попал на Кавказ. Тоже после всего решительно грохнул дверью. Не столько по здоровью, – хотя контузия тяжёлая у него была, – сколько по той же причине – не смог мириться с бардаком, – объяснил Валентин.

– Да, согласен, – тихо заметил один из гостей. – Мой отец тоже в Афгане служил, полком командовал. Пока ранение тяжёлое не получил. Он всегда повторял, что есть два слова – «решил и приказываю» в твоём обиходе, которые делят мир на победу и поражение, жизнь и смерть. И ты всегда в ответе за всё. И когда тихо вокруг, и уж тем более тогда, когда ты, благодаря нелепости ситуации, вражеской наглости и сумбурному стечению обстоятельств вдруг попадаешь в грёбаный пиздорез, простите за мой грязный русский, из которого потом отчаянно пытаешься выбраться живым.

– И должен доказать, что другого выхода из этого скотства не было и пока что нет! – Пиратов потёр лицо ладонями и замер, смотря куда-то в угол. Кучеров знал, что несмотря на довольно тогда ещё молодой возраст, Максим Игоревич в своё время служил хирургом в военном госпитале Баграма, даже исполнял обязанности ведущего хирурга афганской провинции Парван. Он не любил рассказывать о том времени, а если и говорил, то упоминал только приятные и забавные случаи, но иногда замолкал и молча вспоминал пережитое. – Да и доказывать никто ничего и никогда не будет. Секрет тут прост. Боится русский солдат расстроить начальника. Не в том смысле, что подхалимничает – опекает. Особенно если начальник сам ради своих солдат готов на многое. Тогда любое его слово, приказ выполняется точно. И я бы сказал, душевно. Так и рождается миф о непобедимости русской армии. Точнее не миф, а истинная правда. Да только понимают это все не сразу, а иногда уже и поздно.