Его удача

1

Лаки. Так её зовут. Звали.

Черноволосая, худая, тонкая. Губы, пухлые от природы, вечно замазаны красной краской.

И курит, все время курит.

Лаки. Удача. У мамаши была тяга к дешевым вестернам.

Потому что он — Клинт. Хорошо, хоть не Иствуд, а то бы совсем треш.

И без того веселье им в детдоме было.

Лаки и Клинт. Истомины.

Оборжаться.

Она курит, стряхивает пепел прямо на пол. Вся пепельница забита окурками, перемазанными красным. Как будто кровью. Как будто мало в их жизни крови.

Какой-то зализанный дебил, с повадками жиголо, наклоняется близко к ней, шепчет что-то на ухо, будто ненароком проводя костистой лапой по гладкому бедру. До края самой нелепой, самой развратной на свете красной юбки со шнуровкой с двух сторон. Где она ее только откопала, дрянь?

Она вообще на редкость дешево выглядит сейчас. И эта кофта в сетку, и эти гладкие черные волосы, и эти красные губы…

Лаки хохочет в ответ на нелепую шутку смертника, поощряя дальнейшее движение лапы. Под подол.

Ну все. Хватит.

Клинт ловит ее взгляд, секунду наслаждается промелькнувшей в нем паникой. Идет, не торопясь. Никуда она не денется.

— Пошли.

Она лишь презрительно вскидывает подбородок, показательно выпускает дым в его сторону. Бесит. Специально. Знает, что он терпеть этого не может.

Ее кавалер, которому сегодня удача явно понадобится, но не светит, лыбится неполным набором зубов, нахально оглядывает Клинта с ног до головы.

Клинт знает, что не производит впечатления. Строгий классический костюм, аккуратная стрижка, очки. Скромный, незапоминающийся парень. Очень удобно.

— Малыш, это кто? — какой голос противный, как она терпит, когда он ей на ухо что-то шепчет? Да еще и из пасти воняет, наверно. Чего только не сделаешь, чтоб позлить. — Твой охранник? Он тебя пасет?

— Он меня всю жизнь пасет. — Лаки, не выдержав все-таки, отворачивается. — Это мой брат.

— Ну так скажи ему, что сегодня я за тобой присмотрю.

Больше говнюк не успевает ничего сказать, потому что у Клинта кончается терпение.

Выволакивая сопротивляющуюся девчонку из очередного низкопробного гадюшника, Клинт думает, что парень легко отделался. Сломанной рукой. Той самой, которой лез под юбку его Лаки. А все потому, что времени нет. Совсем нет. Не вовремя она свое выступление затеяла, мелкая дрянь.

Лаки не прекращает орать, и он легко шлепает ее по щеке, приводя в чувство и заставляя замолчать, а затем заталкивает на заднее сиденье припаркованной неподалеку машины.

Из города надо убираться как можно скорее.

И машину сменить.

Он поглядывает в зеркало заднего вида на уже успокоившуюся Лаки с неизменной сигаретой в губах. Ловит ее ненавидящий взгляд.

— И что это было? — холодно спрашивает ее. Не то, чтоб нужен был ответ, и без того все понятно. Но разговор надо поддержать, чтоб не надумывала себе слишком много лишнего.

А то ведь надумает.

— Отвали, урод, ненавижу тебя.

Она говорит это настолько безэмоционально, что даже не обидно. Ну да, ненавидит. И пусть. Главное, что рядом. Его Лаки. Его Удача.

— Я тебе сказал сидеть в отеле. Не могла два часа подождать?

— Как нашел?

— Не дождешься.

— Тварь. Отпусти меня. Отпусти уже.

Лаки говорит отрывисто, делая затяжку на каждое короткое предложение. Надо отучать ее от сигарет. А то так рак легких заработает, а ей еще детей рожать. Ему.

Она не смотрит на Клинта, не ждет ответа. Знает, что бесполезно. Что не отпустит. Кто же свою удачу отпускает?

— Переоденься. Там, в сумке.

Лаки режет его долгим взглядом, затем выбрасывает сигарету и демонстративно стягивает через голову мерзкий сетчатый топ. Под которым нет белья.

Клинт жадно косится на маленькую грудь с острыми сосками, нога сильнее давит на газ. Выехать за пределы города, остановиться в какой-нибудь посадке, чтоб с дороги не видно…

Лаки копается в сумке.

— Сколько в этот раз?

— Два.

— Маловато что-то.

Клинт только крепче стискивает руль. Тварь мелкая. Мало ей. Все мало.

Она натягивает тонкую водолазку. И смотрится теперь еще более развратно, чем до этого, в том мерзком топе, который он сожжет непременно. Водолазка нихера не скрывает, и в зеркале отчетливо видно небольшую грудь с натянувшими мягкую ткань сосками.

Клинт отворачивается.

Надо переключиться. Не время сейчас.

— Послушай… Клянусь, скоро все. Нам еще одно дело…

— Нам? — Лаки смеется, что-то судорожно ищет в сумке, — нет никаких нас, братик! Есть только ты. Ты и твое безумие.

— Не дури! — он не оборачивается, не смотрит на нее, стискивает зубы, — и не называй меня так! Мы с тобой всегда были вместе! Только ты мне нужна! Ты — моя, Лаки! Моя!

— Кто твоя? — она все еще копается в вещах, — сестра? С сестрами не спят, ублюдок!

— Ты не сестра! — рычит он, не сдержавшись, лупит обеими ладонями по рулю, — у нас нет общей крови!

— А кто я? Кто? — не менее истерично кричит Лаки, и слезы, перемешиваясь с краской для ресниц, катятся по бледным щекам.

— Удача. Моя удача.

Он говорит это тихо. Очень тихо. Она не слышит. Или делает вид. Ищет что-то в сумке, и Клинт, не видя больше ее заплаканного лица, сосредотачивается на дороге, сильнее сжимая руль.

Нельзя отвлекаться, нельзя сейчас тормозить. Им надо убраться из города, пока не выставили кордоны.

Твари-полицейские в последнее время стали очень шустрыми…

Того и гляди, придется менять сферу деятельности.

Дорога, освещаемая только фонарями по обеим сторонам, совершенно пустая.

И это хорошо.

Есть шанс выскочить. У них всегда все получалось, на последних нервах, на последних выдохах, но получалось. Потому что удачливые. Он — удачливый засранец, да…

И его удача с ним.

— Останови! — в затылок ему упирается пистолет. Вот что она в сумке искала! Как он забыл? — Больше я с тобой не поеду.