Его вопреки

Глава 18.1

Стёпа провожает меня в полной тишине. Сегодня воскресенье, последняя маршрутка ушла ещё в три часа — как раз к последней электричке. Везти меня в город? Кому? Каждый в доме немного, но пил. Можно было бы попробовать вызвать такси, но тогда придётся отдать почти всё, что я откладывала за несколько лет работы. И остаться без копейки за душой.

Я смотрю себе под ноги, стараясь осознать, кого увижу через несколько минут. Мне кажется, я слышу, как тикают в голове часы. С каждым шагом всё громче и громче, будто бы приближаюсь к чему-то неизбежному.

Но ведь так оно и есть.

Вряд ли эта встреча будет радостной или счастливой. Вряд ли это можно назвать встречей. Я мечтала больше никогда сюда не возвращаться, но вернулась при таких обстоятельствах.

Это надо было дурой быть, чтобы с моей-то удачей поверить, словно меня не занесет туда, куда не надо! С каждым метром мои шаги сами собой замедляются, а руки всё крепче впиваются в лямки рюкзака. Судорожно перебираю пальцами ткань, ловя себя на мысли, что нервно царапаю её ногтями. И всё чаще зажмуриваюсь, изо всех сил стараясь не представлять ближайшее будущее.

Идеально было бы тихонечко переночевать в сарае — черт с ним, с холодом этим, — и смыться до того, как кто-то проснётся.

Останавливаемся у двора с облупившейся краской. Дом покосился и выглядит хуже, чем раньше. А может, он и тогда выглядел так же? Этими мыслями я сбиваю себя с анализа самого отвратительного поступка в жизни — переступить злополучный порог ненавистного дома.

Дома, который никогда не был для меня настоящим.

— Прости, Маш… — произносит мой проводник. От его наполненного сожалением голоса мне становится лишь противнее.

Почему я постоянно во что-то вляпываюсь?! Приехала попрощаться с Ниной Павловной, помочь, поддержать, а оно вон как обернулось. Всё в одну степь как будто... Встреча с Демьяном, сплетни за спиной, двойная нагрузка на работе, обвинения в воровстве, теперь это. Ощущение, будто искусный стрелок мечет в меня свое орудие. Направляет стрелы точно в цель. Одну за одной. Да с особенным таким пристрастием.

Руки дрожат, сердце ходуном ходит. Жалко себя так становится… Ещё дом этот проклятый, мороз на улице и моё такое ощутимое бессилие.

— Спокойной тебе ночи, — бросаю напоследок, не в силах скрыть обиду.

Сейчас мне не до Степиных чувств. Тремор бы унять, что душу поднимает, перекидывая внутренности, устраивая бардак в собственных чувствах. Где я давно навела порядок.

Казалось…

— Маш, — зовет он, и я оборачиваюсь. С какой-то детской надеждой смотрю на него, но ведь знаю, понимаю, что ничего он мне не скажет. Степан не водит машину. Что он может сделать? Ничегошеньки!

Молчит. А я больше не даю ни секунды — ни себе, ни ему. Толкаю чертову калитку и делаю тот, господибоже, шаг в пропасть. Что там перед смертью? Вот и я времени не теряю!

Собственноручно перекрываю путь к отступлению. Нет у меня спасительной дороги — либо насмерть замерзну, либо войду. Стою к воротам спиной, лицом — к запущенному одноэтажному зданию. Слух режет характерный грохот закрывшейся калитки. Обернуться — выше моих сил. На глаза наворачиваются слезы беспомощности, и я до боли сжимаю челюсти.

— Какие люди пожаловали в наше скромное жилище! — выходит из того самого сарая тётя Нюра. Она театрально хлопает в ладоши и прикладывает руку к сердцу. Такой талант тут чахнет! — Ты бы гонца отправила вперед своей кареты, я б подготовилась! — выплевывает она.

— Уверена, самогонка стоит во главе стола. — Отрезаю, не церемонясь. Играть в вежливость было бы верхом лицемерия. Мы обе это знаем.

— Чего приперлась, не спрашиваю. Слышала, что Нина дуба дала. А я ей говорила, что нужно нутро дезинфицировать — так бы, гляди, и пожила подольше! — пропитое лицо расплывается в мерзкой улыбке, когда тётка заходится противным гоготом. Мы Нину Павловну только похоронили…

Соберись, Маш! Она же специально на нервах играет!

Не ведусь на поводу. Молчу и смотрю выжидательно. В ожидании завершения концерта.

Не дождавшись аплодисментов единственная прима сего дворового театра серьезнеет и вспоминает об условиях:

— Ночёвка в полторушку встанет. Брать будешь иль по соседям пойдешь? Ты же так в столице своей пригрелась?

Тёть Нюра окидывает меня долгим взглядом, от которого веет разоблачением. Так смотрит мать на своего непутёвого ребёнка. И если бы эта женщина не утратила сходство с моей матерью, если бы стала мне родной, если бы в её словах крылась хотя бы частица правды…

Она мне — никто.

Я стала взрослой.

Я стала сильной.

Независимой и самостоятельной.

И она — тот самый пример, который будет подталкивать меня вперёд. Потому что я знаю, какая жизнь позади.

Вместе с кошельком незаметно извлекаю из потайного кармана рюкзака крупную купюру. Спрятав её между пальцами, делаю вид, что достаю деньги из кошелька. Если рыться станут, там мелочевка одна. А им на водку всегда мало. Подхожу ближе. Отдаю.

— Твоя спальня свободна. К столу не зову. — Отзывается и скрывается в доме.