Его вопреки

Глава 32.2

За столом воцаряется звучная тишина. Вероятно, я создала слишком сильное впечатление покорной девочки.

Ошибочное.

А учитывая, что для его отца (что касается матери — не знаю) стопроцентно не секрет, откуда я и где жила, то моё провинциальное прошлое произвело незабываемое впечатление. И совершенно неожиданное.

— Мы можем обсудить этот вопрос позже. Ох уж эти мужчины, — вынужденно легко вмешивается Лада Борисовна. Но видно, что и сама чувствует почти осязаемое общее давление, куполом охватившее наш столик, — Дела-дела, одна работа в голове, — ей всё же удаётся вернуть всех к еде. Это единственное, что можно сделать в такой ситуации во избежание эмоционального взрыва.

Конечно, атмосфера так и не вернулась к лёгкости, хотя… Как можно вернуть то, чего никогда не происходило? Но напряжение царило не только между отцом, мной и Демьяном — оно коснулось и Лады Борисовны. Но кто действительно переносил это сложно — так это сам Демьян. И мне хотелось как можно скорее уйти оттуда, остаться только вдвоем, в нашем небольшом мире воспоминаний, счастливого «сейчас» и планов на будущее.

Прощались скомкано, без страстных объятий. Вяло, неуютно. Как и положено вечеру, который снаружи казался помпезным, а внутри оказался пустым до звона.

Роман Давидович выказывал обиду, которую не заметил бы лишь полный дурак. Недовольство и степень возмущения буквально маячили красными знамёнами, но оставались, пока что, на минимальном уровне возможных проявлений. И, — это было понятно по виду господина Лесовского, — шкала будет расти почасово. Аж до того времени, пока его приёмный сын не сделает правильные выводы и, как следствие, выбор.

И уже после того, как мы с Демьяном оказались дома, молча разделись, а затем так же молча вместе приняли душ, в молчании легли на свежую постель и просто наслаждались друг другом, он был готов поговорить о том, что его тревожит.

Я не выводила его на разговор, не начинала первая, не намекала. Это всё не про Демьяна. Если он захочет — скажет сам, если нет — всё закончится скандалом с отстаиванием его законного молчания, на которое каждый имеет право.

— Он очень многое дал мне, ещё больше вложил в меня. Где бы я сейчас был, если бы не они? — говорит тихо, глядя в потолок.

Таким тоном, чуть тише, чем обычно и доверительным. Люди так говорят о том, что сидит глубоко-глубоко внутри. И меня поразило, что он разрешил, что позволил заглянуть в глубины своей души мне.

Я чувствовала: в этот самый момент мы вышли на новый уровень. Доверия. И откровенности.

— Ты не можешь до конца жизни чувствовать вину за то, кем ты был, — слова льются из глубины, подвергая мою правду опасности непринятия. Потому настолько же глубоко сидит в нём вина за своё происхождение, как во мне — за то, где я жила. И так сильно он себя корит, что мои слова вызывают в нём возмущение: — Они повели себя как нормальные родители. Как настоящие родители.

— Они ничем мне не обязаны. — Отрезает.

А я лишь глаза прикрываю, надеясь, что Демьян не закроется от вселенной снова.

Не закроется от меня.

— Нет. Обязаны, — твёрдо и без малейших сомнений.

— Они сами тебя выбрали! — поворачиваюсь к Демьяну в попытке достучаться. Мне так хочется, чтобы услышал.

Но он забирает руку, на которой лежала моя голова, и поднимается с кровати.

Плохой ли это знак? Безусловно.

Стоит ли мне остановиться? Конечно же, нет!

Он должен знать, что достоин любви — родительской и человеческой! Достоин всего самого лучшего и самого светлого, что только доступно живому в этом мире.

Демьян должен знать, насколько он стоит, чтобы ради него. Насколько невероятен, чтобы ему всё. Всё, а не оставшееся! Какой он прекрасный, чтобы иметь право, а не довольствоваться. Я так хочу, чтобы он понял это, чтобы увидел себя моими глазами. Может быть, тогда он наконец бы понял, что они с родителями на равных.

— Послушай меня, я прошу. Ты многого добился. Сам! Своими силами! Да, они дали тебе хороший старт. Лучший из тех, что только могли себе позволить, — сев, говорю в спину, потому что он опирается на подоконник, — так поступают родители. Настоящие родители, Демьян! — я встаю тоже, иду к нему и останавливаюсь в шаге. Протягиваю руку, замирая ладонью в нескольких сантиметрах от его плеча. — Они стали твоими настоящими родителями, но единственное, что ты должен им сейчас — это быть счастливым, слышишь? Каждая мать об этом мечтает, каждый папа. Выбирай так работу, выбирай так место в жизни. Чтобы быть счастливым. Уверена, они и наставляют тебя именно поэтому.

— Ты не понимаешь, Маша, — Демьян поворачивается ко мне.

Напряженный, взвинченный. Эта тема — именно та, что цепляет его за живое. Не ранит, потрошит.

Как Прометей, прикованный к скале, так и Демьян сейчас раздирает себя изнутри.

— Если бы не они, я бы бурьяном вырос, спился или под забором валялся бы. Я им жизнью обязан и ничто этого не изменит. Я не сделал себя сам — Лесовские меня сделали. Слепили из той грязи, в которой подобрали. Не побрезговали отмыть, в порядок привести.

— Ты не можешь так говорить. Пока ты не примешь прошлое, у тебя нет будущего. Послушай… Ты такой же Лесовский, как и Гончаров…

Демьян меняется в одночасье. Глаза — чёрная, беспросветная поволока. Губы сжаты до бела, скулы — до скрипа. Оказывается рядом в секунду, хватает меня за плечи.

Он пугает меня. Господи, я понятия не имела, что вина так глубоко засела в нём. И слова… Всё, что должна была сказать… Я вдруг понимаю: ничто его не переубедит. Ничто.

И я не исключение.

Демьян сжимает меня изо всех сил:

— Гончаров умер на той свалке, где кинул тебя. Я — Лесовский, Маша. И чем быстрее до тебя дойдёт это, тем лучше.

• Прометей — титан из древнегреческой мифологии, который за заботу о человечестве (он подарил людям огонь) был наказан Зевсом: прикован к скале, где каждый день к нему прилетал орёл и выклёвывал печень, а ночью она вновь отрастала. Этот мифический образ олицетворяет вечные страдания, муки и самопожертвование.