Эгоистичность, самолюбие и магия 2. Дневник Миллисент.

Герцогиня Молибден (запись от 4 октября 1537 года)

О, дорогой дневник, я вновь пишу тебе, но не из-за глубокой душевной усталости, а скорее из-за физического истощения, кое я уже давно не испытывала. В осьмом часу прошлого дня дворецкий принёс мне груду писем, каждое из которых мне предстояло прочесть. Недолго думая, я пропустила все письма с приглашениями на чаепития и балы, отчего остался лишь один подозрительный свёрток с тёмно-синей печатью. Прочитав его, я поняла, что это приглашение на празднование новоселья, но отнюдь не очередное. Оно было отправлено матушке, но посвящено почему-то мне. Дата была указана за прошедшее число, но празднование будет сегодня. Решение пришло незамедлительно: я поеду! Вот только матушка, разумеется, не должна узнать о послании, а потому я его спрячу, а скажу, будто еду на чаепитие. Так я и поступила. Попросив дворецкого передать послание родителям, я принялась за вечернее чтение, а после легла спать.

Утром я не встретила отца, как и обычно, а вот матушка опоздала на наш завтрак, кой мы принимаем вместе только по отведённым дням.

– Доброго утра, дорогая. – сказала леди Эльвира бодро шагнув в столовую. – Прошу прощения за опоздание. – она резво, как молодая девушка, промчалась по комнате и села на стул непривычно неловко, откинув прядь волос и громковато цокнув языком, что ранее всегда делала предельно тихо.

– Матушка? – невольно мой голос дрогнул.

– Да? – в секунду она вновь стала грациозной и расчётливой графиней.

– П-Простите, матушка. – на секунду я оторопела, пока на столы ставили приборы и блюда. – Я лишь хотела спросить, не случилось ли чего-либо грандиозного, раз уж вы оказались в таком феерическом возбуждении?

– Ом… – казалось, Эльвира была удивлена, но затем на её лице снова показалась снисходительная улыбка и она ответила. – Да, всякое случается, дорогая. Дворецкий, – она прервалась, дабы выпить глоток своего любимого кьянти. – передал, что ты сегодня посетишь чаепитие у… – она пожевала губами, как бы не желая что-то говорить. – Так, ты сама выбрала сие празднество, дорогая? – заинтересованный взгляд скользнул по скатерти, немного угрожая моей жизни.

– Да. – быстро, но тактично, ответила я.

– Вот как! Что ж, раз ты сегодня в отъезде, – она встала и резко обернулась уже в дверях. – Во сколько, кстати?

– Да-с… – заикнулась я, быстро потупив глаза. – В осьмом часу буду дома, ежели…

– Ох, нет, гуляй, дорогая, сколько душеньки твоей будет угодно! – она хлопнула в ладоши, раскрывая веер, прикрывая широкую лучезарную улыбку. – Я знать желаю во сколько ты уедешь.

– В четыре, али в шесть: как карету подадут.

– В шесть уже поздно! Я прикажу начать готовить немедля, а ты скорей доедай и иди готовься. – повелительно добавила она и скрылась в дверях.

Я, немного потеряно, осмотрелась, обнаружив, что прошло уже около часа с того момента, как должен был начаться завтрак, а стол, забитый деликатесами, так и оставался нетронутым. Около места матушки стояла лишь откупоренная бутылка вина, недопитый ею бокал и незапятнанная тарелка.

К двум часам я уже была одета: золотистое платье со вставками из чёрного бархата и кружева смотрелось дорого, хотя наряд был куплен у обанкротившегося торговца оптом вместе с другими одеждами и надетыми на мне сейчас янтарными клипсами, чёрными перчатками и дорогими туфлями на невысоком каблуке. Мне была почти подготовлена охристая карета с шестью лошадьми, какая-то отцовская служанка с брутальным стражем и добрый кучер – Гарс: невысокий щурящийся старый человек, всегда ходящий в одном и том же пятидесятилетнем фраке. Они о чём-то рьяно спорили, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Скоро карета тронулась, а матушка, стараясь скрыться за занавесками своей спальни второго этажа, пристально и даже как-то счастливо наблюдала за мною…

Мы проезжали убогие деревеньки с деревянными домиками, покосившимися крышами, заросшими мхом, и даже два бедненьких городка с шумными улочками. Я не сводила глаз с окна, хотя ясно видела, что страж и служанка пристально за мною следили. Скоро показалось светящееся поместье герцогини. Я решила немедля «приказать» слугам, а потому вверила им свой полушубок, дабы они просто остались в карете, не следуя за мной. На подъезде карету встретили разодетые барон и дворецкий, которые лучезарной улыбкой проводили карету на стоянку.

Поднявшись по раздолбанной лестнице, я увидела двери, которые открыли два тощих мальчика в одних только жилетах да рваных рубашках. Мне было искренно их жаль; видимо, нужно преподать урок этой герцогине, которая даже не следит за собственными пажами. Уже разозлённая, но внешне спокойная, как и учила меня матушка, я отправилась в гостиную. Все полы были в истёртых коврах, а на ещё сырых стенах висели кривые портреты каких-то баронов. Камин у правой стены был из старого булыжника, перемешанного с глиной, и украшенного некстати фарфоровой посудой и сложенной шахматной доской. В центре помещения стоял дорогой, нынче модный, диван и такого же стиля и цвета кресла, украшенные декоративными подушками, на коих грудились тридцатилетние леди. На самом новом, по виду, ковре стоял ещё и столик со стеклянной крышкой, на котором были только букет цветов и поднос с кексами. На центральном диване, заняв всё пространство, лежала женщина лет сорока с запутанными чёрными и кучерявыми волосами, с трудом схваченными в лёгкий хвостик на левом плече. Её зелёные глаза, запутавшиеся в длинных ресницах, не сияли бодростью её возраста, а скорее никли под тенью чего-то невообразимо тяжёлого.

Огромные груди, такие же большие, как и её нос с губами, колыхались от глубоких вздохов. Она была облачена в платье приглушённого синего цвета, по виду очень дорогое, чёрные туфли и перчатки, а так же серебристое колье, кое никоим образом не сочеталось с остальным её обличием. Она громко смеялась – грудные звуки вырывались словно бы из преисподней! Я впала в ступор, пройдя в двери. Гогот и хихиканье тут же прекратились; всё внимание было приковано ко мне.