Эхо древней крови.

Глава 4.

Глава 4

Утро в новом мире пахло не кофе, а влажным камнем, дымом очагов и чем-то пряным, что упрямо пробивалось сквозь щели ставен. Аннелиза проснулась резким, будто вынырнула из глубокой воды, вдохом — сердце колотилось, ладони были влажными, а во рту пересохло, как после долгого бега.

Ей снилось, как по мраморному полу тянется тонкая дорожка крови — из-под резной двери, по которой кто-то с той стороны отчаянно, до скрипа ногтей, царапал. В этом сне она точно знала: за дверью — она сама. И кровь — её. Но тело, в котором она стояла в коридоре, смотрело на это с любопытством, а не с ужасом.

«Хватит, — она села, сдёрнула с себя лёгкое одеяло, выругалась по-итальянски так, как не посмела бы в обычной аудитории. — Добро пожаловать в ренессанс, Морини. Второй шанс, говоришь?»

Комната встретила её полутемнотой: ставни были прикрыты, между узких щелей прорезались тонкие полоски янтарного света. Высокие стены — побелённые, с бледными фресками, где ангелы и виноград переплетались в один орнамент. На резном сундуке у стены лежало сложенное платье — глубокого тёмно-синего цвета — и сверху аккуратно, с любовью почти, положен тонкий, как облако, кружевной чепец.

Стук в дверь — мягкий, но настойчивый.

— Синьора Аннелиза? — осторожный голос за дверью; это была Джулия, молодая горничная, которая вчера так трогательно краснела, застёгивая на ней корсет. — Можно?

— Войдите, — Аннелиза собрала волосы в кулак на затылке, пытаясь поймать их в подобие хвоста. Под рукой сразу вспомнилось: здесь нет резинок, нет заколок-невидимок, нет её обычной ленивой «пучковской» эстетики. Здесь есть шнурки, ленты и терпение.

Джулия вошла, прижимая к груди кувшин, из которого струился пар.

— Синьора, синьор де Валери велел разбудить вас пораньше. Сегодня… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на растрёпанные волосы Аннелизы, — сегодня важный день.

— В этой эпохе, — пробормотала Аннелиза, — каждый день важный. Особенно если проснулся живым.

Джулия не поняла, но улыбнулась вежливо.

— Горячая вода, синьора. И… синьор просил, чтобы вы надели синее платье. Он сказал, что оно вам идёт.

Ну конечно. В XXI веке мужчины редко помнят, в чём была женщина позавчера. В XV — барон, выходит, замечает оттенок.

— Передайте синьору, что его модный вкус я глубоко ценю, — сухо сказала она, но уголки губ предательски дёрнулись. — Поможете с корсетом?

Пока Джулия натягивала и застёгивала, Аннелиза пыталась усидеть на границе двух миров: привычный ей университетский блейзер, джинсы и кеды казались детским сном. Вместо них — тяжесть платья, холод каменного пола под босыми ступнями, мягкий шелест льна и шёлка. Корсет туго обнял грудную клетку, сдавил дыхание — и странным образом выпрямил спину и мысли.

— Вчера вы… изменились, синьора, — осторожно произнесла Джулия, завязывая ленты. — Словно… стали другой. Простите, это не моё дело.

— Твоё дело — не уронить мне на голову таз с водой, — отозвалась Аннелиза, но в голосе прозвучала мягкая улыбка. — А наблюдательность — редкий талант. Береги его.

Джулия вспыхнула, но улыбнулась шире. Похоже, в этом доме не привыкли к тому, что с прислугой можно разговаривать как с людьми, а не как с мебелью.

Когда чепец оказался на месте, а на шее легла тонкая цепочка с кулоном — тем самым, из музея, из лаборатории, из её прошлой жизни — мир словно щёлкнул, подстроившись под невидимую частоту. Металл был прохладным, но под пальцами бешено бился пульс.

— Синьор говорил, что вы сегодня поедете в город, — Джулия замялась, словно боялась, что сказала лишнее. — В палаццо нотариуса. И ещё… к аптекарю.

— Удобный набор, — хмыкнула Аннелиза. — Сначала бумажки, потом лекарства, чтобы пережить бумажки.

Она подошла к зеркалу — мутному, с волнами стекла. В отражении — женщина с серьёзными серыми глазами, чуть слишком умным, как для этой эпохи, взглядом. Скулы — те же, что в двадцать первом веке, нос — знакомый, губы — такие же упрямые. Только прическа чужая, и платье чужое. И кулон, который отсвечивал в глубине выреза, казался слишком современным, хоть и был старше её мира на века.

— Ладно, — сказала она своему отражению. — Если уж история решила, что ты часть её сюжета, давай хотя бы постараемся не выглядеть статисткой.

Внутренний двор встретил её шумом и светом. Между колонн уже пробивалось солнце, легло золотой тканью на булыжную мостовую. В фонтане лениво журчала вода, рядом мальчишка-слуга чистил сбрую — кожа блестела, как полированный каштан. Лошади переступали копытами, слушая собственное ржание, замершие в предвкушении дороги.

Леонаро ждал у лестницы. Без плаща, в простом, но явно дорогом камзоле цвета воронова крыла, с белым воротом, подчёркивающим загар. На шее — тонкая цепь с едва заметным знаком рода, на пальце — тяжёлый перстень. В руках — перчатки, которыми он лениво постукивал по ладони.

Когда Аннелиза спустилась, он поднял взгляд — и на секунду в лице отразилось одобрение, такое явное, что ей захотелось проверить, не пересохло ли вдруг во рту.

— Синьора Морини, — он чуть наклонил голову. — Синее вам идёт.

— Уже слышала, — не удержалась она. — Кажется, у синьора де Валери опасная привычка быть правым.

— У некоторых это профессия, — отозвался он тонко. — Прошу.

Он подал ей руку — не как хозяин служанке, не как милостивый аристократ бедной родственнице, а как мужчина женщине, с которой собирается провести несколько часов в тесной карете. Ладонь была тёплой, сухой. Прикосновение — подчеркнуто корректным. И всё равно по коже пробежал ток.

«Спокойно, — отчитала себя Аннелиза, — ты не студентка первого курса, чтобы падать в обморок от красивых скул».

Город ждал за воротами. Как только колёса перешагнули через каменный порог, мир раскрылся другой геометрией.

Узкие улочки Флоренции обвивали холм, как виноградные лозы. Дома — высокие, с маленькими окнами, заложенными решётками; кое-где по стенам тянулись фрески — обветшавшие, но всё ещё прекрасные: святые, львы, гербы торговых гильдий. С балконов свисали ткани — красные, жёлтые, зелёные; где-то сушили бельё, где-то выставляли ковры, словно хвастаясь богатством. Воздух был густым от запахов: хлеб, печёные каштаны, дым, сырая шерсть, человеческие тела, аромат лаванды, которым отчаянно пытались маскировать всё остальное.