Эхо древней крови.

Глава 5.

Глава 5

Город, который дышит камнем

Просыпаться в чужом теле оказалось отдельным видом спорта. Особенно когда это тело упорно отказывалось понимать, что корсет — не средство пытки, а, по местным понятиям, почти что вежливость.

Аннелиза лежала, уставившись в резной потолок, и считала трещинки в штукатурке. За окном гудел город — не тот мягкий, приглушённый гул машин, к которому она привыкла, а живой, плотный шум: крики торговцев, скрип телег, звон колокола где-то вдалеке. Воздух пах дымом, хлебом и рекой.

«Флоренция, — медленно проговаривала она про себя. — Конец пятнадцатого — начало шестнадцатого. Господи, меня правда выкинуло в мою собственную диссертацию».

Она осторожно приподнялась, прислушиваясь к телу. Ничего не болело — разве что плечи чуть ломило от непривычной жёсткой постели и вчерашнего марафона в тяжёлом платье. На стуле у кровати висело новое — служанка приносила его ещё вечером: тёмно-синее, с вышивкой по лифу, с аккуратно прорезанными рукавами, чтобы можно было показывать нижний, более светлый слой ткани.

Аннелиза провела пальцами по подолу. Ткань была плотной, чуть шершавой, но дорогой — не тот дешёвый суконный кошмар, в котором она видела простых горожан.

— Ну здравствуй, новая я, — пробормотала она, выбираясь из-под одеяла. — Попробуем сегодня не умереть ни под лошадью, ни от стыда.

Корсет она научилась затягивать почти без помощи — благодаря какой-то упрямой мышечной памяти тела. Пальцы двигались сами, ловко затягивая шнуры, и только современный мозг тихо повизгивал: «Это же не физиологично! Дыхание! Лёгкие!»

Когда она заплетала косу, в зеркало на неё смотрела уже не растерянная женщина из XXI века, а вполне себе юная синьорина с серьёзными глазами и тонкой линией подбородка. Да, она всё ещё видела в отражении «себя» — чуть другой овал лица, немного более широкие скулы, но взгляд… Взгляд остался тем же.

У камина, скрестив руки, уже ждала служанка — та самая, с мягкими руками и привычкой хмурить брови, если хозяйка пытается делать хоть что-то без присмотра.

— Синьорина уже бодрствует, — произнесла она, словно докладывая невидимому начальству. — Синьор Леонаро велел быть готовой к выезду к девятому удару.

— К выезду? — Аннелиза вскинула брови. — И куда мы так рано?

— В город, синьорина, — служанка посмотрела на неё с тем терпением, которое обычно оставляют детям и слегка сумасшедшим. — Сказал: «Надо решить несколько дел». И ещё…

Она замялась, но всё же добавила:

— Просил надеть то синее платье. Сказал, что оно… приличествует случаю.

«То есть он уже выбирает, в чём мне приличествует ходить, — хмыкнула она мысленно. — Как мило. Полшага до «ты сегодня никуда не идёшь, не в том настроении у меня глаза».»

Вслух же она только кивнула:

— Помогай. А то я опять запутаюсь в этих рукавах, как в лианах.

---

Леонаро ждал её во внутреннем дворе. Утренний свет стекал по каменным стенам, цеплялся за резные карнизы и застревал в листве лимонных деревьев в кадках. Он был одет в тёмный, почти чёрный камзол, перехваченный на талии поясом с серебряной пряжкой. Ворот узкой белой сорочки выглядывал из-под ворота камзола, подчёркивая линию шеи.

Он, как всегда, держался прямо, будто у него внутри была встроенная металлическая штанга вместо позвоночника. В руке — перчатки и шляпа с пером.

«Живой портрет времён Высокого Возрождения, — отметила Аннелиза. — Учебный материал, ходячий, язвительный».

— Вы пунктуальны, синьорина Морини, — сказал он, окидывая её взглядом. В этом взгляде было всё сразу: оценка, привычка к контролю и тонкая, почти незаметная нотка одобрения. — Это… радует.

— В моём мире опоздания считались смертным грехом, — машинально отшутилась она, и вовремя прикусила язык. — То есть… по крайней мере в университете.

Он чуть приподнял бровь:

— В каком именно «вашем мире»?

— В… в том, где студентов больше, чем стульев, — не моргнув ответила она. — Поверьте, там опаздывать — самоубийство.

К её облегчению, он коротко хмыкнул.

— Тогда пусть ваш мир сегодня поможет вам в нашем. Нам предстоит прогулка к золотых дел мастеру.

— К ювелиру? — она почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Кулон, спрятанный под корсажем, будто бы отозвался лёгким холодком.

— К человеку, который умеет говорить с металлом, — уточнил Леонаро. — И иногда слушает, что отвечает ему камень.

Он протянул ей руку. Аннелиза на секунду замялась — и всё же положила свои пальцы на его. Контакт был коротким, деловым, но откуда-то из глубины старой, забытой жизни всплыло: «Так брали под локоть дам на официальных приёмах — чуть отстранённо, но так, чтобы показать: это — мои».

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Вы всегда так загадочны с утра? — не удержалась она. — Или это особое развлечение — мучить новичков?

— Если бы я собирался вас мучить, синьорина, — спокойно ответил он, поднимая её в карету, — я бы начал не с прогулки по городу.

---

Флоренция встретила их шумом. Узкие улицы, застроенные высокими домами, словно сжимали пространство, превращая его в каменный коридор, наполненный людскими голосами. На бельевых верёвках между окнами сушились полотнища; где-то спорили из-за цены на рыбу; ребёнок тянул мать за юбку, показывая на скомороха, бросающего вверх пять деревянных шаров.

Колёса кареты прогрохотали по булыжнику, и Аннелиза приклеилась взглядом к прорезям окна.

Здесь — лавка, где на деревянной вывеске была выжжена рука, сжимающая молот. Там — портал с гербом: львиная голова и три лилии. На углу — статуя святого, почерневшая от времени. Всё это она когда-то видела на слайдах, в альбомах, в книжках с глянцевыми страницами… но сейчас это дышало, пахло, шумело.

— Нравится? — голос Леонаро прозвучал рядом слишком близко; она вздрогнула, не заметив, как он придвинулся.

— Это мягко сказано, — честно ответила она. — Я словно хожу внутри собственной научной работы. Только там не пахло… — она вдохнула поглубже, — …сырой шерстью, дымом и жареными каштанами.