Эхо минувших мгновений

Глава 1

Зайдя в обитель семьи можно высказать какую‑то правду про него, но истину гнезда знают лишь птенцы; а птенцы, как водится, молчат, когда им выгодно, и кричат — когда выгода иная.

Осенние дни — не те дни, что летом: они как люди, носившиеся в полу одежде, готовы вдруг надеть на себя целую историю. Эмоции в осени — те же люди: порой веселы, порой скорбны; радость от ярости красок смешивается с меланхолией от падающих листьев, восторг от сочных яблок — с тоской по ушедшему теплу. И когда это так, то поэты и художники волей‑неволей собираются в стаи, говоря себе: «Вот сейчас будет стишок, сейчас кисть вздрогнет!» — и правда, слова льются, как дождь, кисти рисуют — не иначе как шедевр (а не шедевр — так уж, пожалуй, рисунок хороший). Осень вдохновляет: на прогулки по лесу, на чтение у камина (а камин, как известно, у того, кто деньги имеет), на разговоры с друзьями под звёздным небом (если друзья эти не барные завсегдатаи). Она напоминает, что жизнь — круглая, как сковорода, на которой всё равномерно поджарено: рождение, расцвет, увядание и новое начало. В огромном мире осени каждый может найти своё: ребёнок — в играх с листьями, влюблённый — в походах по лужам, а мудрец — в размышлениях о вечности, спрятав от прохожих нос в платок. Осень — это поэма природы, написанная золотом и серебром, и она, ежели не кончается, то лишь перемещается в следующую главу, как человек, устав от скамьи, переступает на диван.

Сижу и всматриваюсь в старенький семейный фотоальбом: страницы его — уставшие, пожелтевшие, как лица в старой церкви; но держатся на них ещё последние воспоминания, а ведь воспоминания — существа хитрые: наверняка хранятся не только на бумаге, но и где‑то в головах, в карманах, в тяжести подушки. По крайней мере в это хочется верить — а кто не верит, тот хуже.

— Хм, счастливая семья, — пробормотал он, склонившись над страницами. — Дети, взрослые… сидят, улыбаются… Тетя Нина молодая ещё была, красавица. Как же её потом покалечило время — седина, морщины… Тётка, поди, и первой леди могла стать, если б только не Раиса Максимовна.

Мужчина всматривался в альбом с таким вниманием, будто искал на снимках не лица, а ключи от сундука. Фотографии были ему крайне близки — близки так, что казалось: они прилипли к коже, — но какая‑то часть души, о которой не принято говорить вслух, хотела избавиться от всего этого добра: взять и уничтожить — раз, и нет. Словно бы это был старый сор — и чем скорее сдуешь, тем чище станешь жить.

Деревянная дверь, на которой висел детский рисунок (всякий рисунок — невинная ложь, но всё же), приоткрылась с лёгким скрипом и перестала шевелиться, подобно старому солдату, которому велено вечно стоять начеку, ожидая полной команды. Из щели пробрался лёгкий ветерок, противно выл волком, как будто волк этот в прошлом был скрипачом и теперь спел свою скорбную песнь. Ветер обволакивал всё в комнате, но особенно ему понравились щиколотки парня — ведь щиколотки у него были голые, в коротеньких носках‑следках, и ветер — существо распутное — рад был этим щиколоткам приударить. Дверца едва начала закрываться… и вдруг — удар! — дверной проём распахнулся так решительно, словно кто‑то там решился вырвать корень у старого дуба; дверь треснула на излом (и это уже было почти навсегда), и в комнате появилась белокурая девчуля с волосами до колен — распущенными, некоторые пряди спутаны, но всё же белый шелк выглядел опрятно и чем‑то родил манящий ужас у людей, знающих чистую детскую непосредственность.

— Не трогайте! Ударю! — закричала девочка, и мужчина так испугался, что прямо выронил из рук альбом; девчонка тотчас же подобрала его детскими, быстро прячущимися руками под подушку, затем запрыгнула на кровать и улеглась лицом в подстилку; наволочка у неё тотчас стала влажной от слез, ибо слёзы у детей текут непрерывно как ручьи весенние, а у взрослых — как пенсионные выдачи: редко, но по делу. К этому моменту в комнате уже появились воспитатели, те люди с надменными рожами и строгими манерами, которые, как водится, хотят наказать за любой проступок — причём чем‑то серьёзным, и с полным убеждением, что проступок сей действительно тяжёл.

— Спокойно! Что за возня? — обратился мужчина к этим воспитателям с видом человека, который привык, что в его доме порядок, а в чужом — пусть бардак.

— Эта негодница буквально только что укусила нянечку! — с негодованием выдала одна, и в слове её слышалось омерзение, пожалуй, даже самому мужчине стало неприятно.

— За что? Интересно спросить, — сказанул парень, будто не веря собственным ушам.

— А не за что. Просто так! — эхом добавила другая, вся в гневе; на лице её застыла противная гримаса, подобная той, что бывает у людей, лишённых смысла юмора. Обыкновенно тяжело судить о человеке только по лицу, да и неправильно, но мадам и вправду была так себе — мерзковата и как будто специально сделана для того, чтобы раздражать невинных наблюдателей.

— А в‑вот и неп… правда! Она меня ударить хотела, — пробормотала девочка сквозь слёзы, боясь голову поднять, будто глава её могла быть использована против неё в суде.

— Ложь, потаску…! — закричала воспитательница, не кончая выражения нечистым словцом, и только потому, что до приличия ещё чуть было.

— Тихо! Выйдите, пожалуйста, оставьте девочку. Хотелось бы с ней поговорить наедине, — мужчина говорил спокойно, но в его спокойствии чувствовалось железо; слова эти были просты, как указание судьи.

— А вы её не покрывайте! — добавила та, и спустя мгновение стала ещё более омерзительной.

Мужчина посмотрел на тётенек взглядом, который и вправду мог быть назван плотоядным: предплечья его напряглись, и он шагнул им навстречу, как зверь, загнавший добычу в тупик, намереваясь насладиться страхом немного раньше, чем вкусом. Но — удержался. В нём была сила, и сила та не столько оттого, что он большой, сколько оттого, что он человек, привыкший владеть собой.

— Хорошо, будет — по‑вашему. Вам дверь прикрыть? — язвительно переспросила одна из воспитателей, и многие могли бы взбеситься на такую манеру, но парень держался стойко, не выдавая наружу чувств, что в нашем мире нередко равняется доброму умыванию.