Эхо соснового берега

8

Глава 8. Горький плод
Январь 1956 года принес с собой колючие метели. Свадьба была тихой, «номенклатурной». В ЗАГСе их расписали до открытия, без очереди, по звонку Николая Степановича. На Елене было дорогое шерстяное платье цвета топленого молока — Павел сам выбирал ткань. Она казалась в нем восковой фигурой, безупречной и безжизненной.
Вечером в доме Левиных накрыли стол для самых близких. Звенел хрусталь, произносились тосты за «молодых», за «династию», за «светлое будущее». Павел сиял. Он то и дело касался плеча Елены, демонстрируя гостям свою победу. Он наконец-то вытравил из её жизни всё, что напоминало о лесничестве, библиотеке и механике с мозолистыми руками. Теперь она принадлежала ему по закону.
Но когда гости разошлись, и в доме воцарилась душная, сытая тишина, Елена заперлась в ванной. Её мутило. И это была не та тошнота от переедания или волнения. Это был холодный, тягучий ком, который поднимался от самого сердца.
Прошло три недели. Елена стояла у окна в своей новой спальне — теперь это была их общая с Павлом комната. На улице стояла такая стужа, что птицы замерзали на лету, а сосны в лесу трещали от мороза.
Елена считала дни. Она знала, что этот момент наступит, но когда осознание пришло окончательно, она едва не лишилась чувств.
Она была беременна. И это был ребенок Дениса. Того самого последнего вечера в лодке, той ночи перед арестом, когда небо отражалось в черной воде, а они верили, что вечны.
Первым чувством был дикий, неконтролируемый восторг. В ней жила частица Дениса! Живое продолжение человека, которого заживо похоронили в снегах Коми. Но следом пришел ледяной ужас. Павел.
Павел не дурак. Он знал, что до свадьбы между ними ничего не было — Елена защищала свою территорию до последнего дня, а он, упиваясь ролью «благородного спасителя», не решался брать её силой до ЗАГСа.
Вечером Павел вошел в комнату, пахнущий морозом и табаком. Он был в хорошем настроении: отец намекнул на повышение по службе.
— Лена, почему в темноте? — он щелкнул выключателем. — Ты опять плакала?
Она сидела на кровати, сцепив руки на коленях. Скрывать было бессмысленно — скоро всё станет заметно. Нужно было играть единственную карту, которая у неё осталась.
— Павел... у нас будет ребенок, — тихо сказала она.
Он замер. Его лицо на мгновение осветилось подлинной, детской радостью. Он сделал шаг к ней:
— Правда? Так скоро? Лена, это же...
Но радость исчезла так же быстро, как и появилась. Он остановился на полпути. В его глазах начал работать холодный арифметический расчет. Он вспомнил даты. Вспомнил ту ночь после обеда, когда она согласилась стать его невестой, и все те недели, что прошли до этого.
— Ребенок? — его голос стал низким, опасным. — Чей это ребенок, Елена?
Она подняла на него глаза. В этот момент в ней проснулась та самая гордость дочери лесничего, которую он так хотел сломать.
— Мой, Павел. Это мой ребенок.
Он в два шага преодолел расстояние между ними и схватил её за плечи, встряхнув так, что её голова мотнулась.
— Ты носишь плод этого каторжника! В моем доме! Под моей фамилией! Ты думала, я слепой? Думала, я приму это отродье?
— Ты обещал, что он будет жить, если я выйду за тебя! — закричала она ему в лицо, впервые сорвав голос. — Так вот, он живет во мне! Убей меня, если хочешь, но этот ребенок — всё, что у меня осталось!
Павел замахнулся. Его лицо перекосило от ненависти. Он видел перед собой не любимую женщину, а напоминание о своем поражении. Он владел её телом, её именем, её будущим, но этот крошечный, еще не родившийся человек внутри неё был территорией, куда Павлу Левину вход был заказан.
Он не ударил. Он медленно опустил руку, и на его лице проступила маска, которая станет его лицом на следующие тридцать лет. Жестокая, безразличная маска.
— Хорошо, — прошептал он. — Ты его родишь. Ты родишь его в этом доме. Но помни, Елена: я никогда не забуду, чья кровь в нем течет. И ты проклянешь тот день, когда решила сохранить эту жизнь.
Он вышел, с грохотом захлопнув дверь. В ту ночь Елена поняла: она спасла ребенка, но обрекла его на жизнь в аду, который Павел выстроит специально для них.
Она прижала ладони к животу и прошептала в пустоту комнаты:
— Настя. Тебя будут звать Настя.