Эхо соснового берега

9

Глава 9. Чужая среди своих
Настя родилась в августе 1956 года, ровно через год после того рокового лета. Она появилась на свет в спецраспределителе для номенклатуры — в палате с белыми простынями и вежливыми врачами, но для Елены это место казалось таким же холодным, как камера Дениса.
Когда акушерка поднесла младенца к матери, Елена задохнулась. Девочка была точной копией отца: тот же разлет бровей, тот же упрямый подбородок и глаза — серые, как туман над Сосновым берегом.
Павел приехал в роддом только на третий день. Он вошел в палату с огромным букетом красных роз, которые пахли слишком сладко, до тошноты. Он даже не взглянул на кювез с ребенком.
— Отец распорядился, чтобы в свидетельстве стояла моя фамилия и мое отчество, — сухо сказал он, глядя в окно. — Анастасия Павловна Левина. Надеюсь, ты понимаешь, что это сделано только ради репутации семьи.
— Спасибо, — безжизненно ответила Елена. Она знала, что за эту «милость» придется платить годами ледяного презрения.
Жизнь в доме Левиных превратилась в странный спектакль. Настя росла тихим ребенком, словно чувствовала, что её присутствие в этих стенах — ошибка. Павел игнорировал её существование. Он не брал её на руки, не подходил к кроватке, а когда девочка начала ползать и случайно натыкалась на него в коридоре, он перешагивал через неё, как через неодушевленный предмет.
Елена же отдавала дочери всю нерастраченную любовь. В Насте она видела Дениса, и это давало ей силы терпеть тяжелые взгляды Николая Степановича и капризы Элеоноры.
Всё изменилось через два года. В 1958-м Елена забеременела снова. На этот раз это был ребенок Павла.
Евгения родилась весной. Павел преобразился. Он завалил дом игрушками, нанял лучшую няню и часами просиживал у колыбели младшей дочери. Женя была похожа на Левиных: темноволосая, капризная, с властным криком.
— Вот это — настоящая Левина, — любил повторять Николай Степанович, качая Женю на коленях. — Наша кровь. Крепкая порода.
Разница в отношении к сестрам стала фундаментом их будущего несчастья. Настя донашивала вещи, из которых выросла Женя (хотя Женя была младше, она росла быстрее). Насте дарили книги, Жене — золотые сережки и импортных кукол.
Однажды, когда Насте было пять, а Жене три, в гостиной произошел случай, который Елена запомнила навсегда. Девочки играли на ковре. Женя, разозлившись, что сестра не отдает ей деревянную лошадку, с силой толкнула Настю. Настя упала, ударившись виском о край тяжелого дубового стола.
Елена вскрикнула и бросилась к дочери, у которой из раны потекла тонкая струйка крови. Павел, сидевший в кресле с коньяком, даже не шелохнулся.
— Женя просто отстаивает свое, — холодно заметил он. — Нечего делать из этого трагедию. В этой жизни побеждает тот, кто сильнее.
— Она же ребенок, Павел! Твой ребенок, по документам! — Елена прижимала плачущую Настю к себе.
— По документам — да, — он медленно пригубил напиток, глядя Елене прямо в глаза. — Но ты ведь знаешь, Лена, что кровь не обманешь. Гены вредителя всегда вылезут боком. Не надейся, что я полюблю это напоминание о твоем позоре.
Настя замолчала и посмотрела на «отца» своими серыми, не по-детски серьезными глазами. В этот момент она впервые поняла, что в этом доме она — чужая.
А по ночам, когда дом погружался в сон, Елена доставала из тайника в полу кольцо с синим камнем. Она шептала Насте истории о «добром мастере», который ушел в далекую северную страну строить огромные машины. Она не могла сказать правду, но она хранила эту правду в сердце, не зная, что за дверью часто стоит маленькая Женя, впитывая каждое слово матери и наполняясь жгучей, черной ревностью к сестре, у которой была какая-то своя, тайная сказка.