Эхо соснового берега

11

Глава 11. Музыка теней
1975 год. Лето в «Сосновом береге» за двадцать лет ничуть не изменилось: те же вековые сосны, тот же душный аромат хвои и та же обманчивая тишина за высокими заборами. Но для тех, кто жил за этими заборами, время текло иначе.
Елена стояла у окна гостиной, наблюдая за дочерьми в саду. В свои сорок два года она выглядела старше своих ровесниц из обкомовских кругов. Пока жены чиновников тратили часы на столичных парикмахеров и заграничные кремы, лицо Елены застыло, как посмертная маска её собственной юности. Тонкая сеточка морщин вокруг глаз не была следствием смеха — это были следы вечного прищура, попытки разглядеть что-то в тумане прошлого. Её волосы, когда-то густые и пахнущие лесом, рано тронула соль седины, которую она прятала под строгими пучками. Она двигалась медленно, бережно, словно внутри неё был хрупкий сосуд, который мог треснуть от любого резкого звука.
Сестры Левины на её фоне казались существами из другого мира.
Двадцатилетняя Женя была ослепительна. Она напоминала экзотическую птицу: яркие губы, модные туфли на платформе, звонкий, требовательный смех. Она была воплощением жизненной силы Павла, его триумфа и его породы.
Настя, которой исполнилось девятнадцать, была другой. Она была живым напоминанием о той Елене, которая когда-то бегала босиком к озеру. Тихая, с копной волос и серыми «туманными» глазами, она обладала той самой природной грацией, которую Павел так и не смог вытравить из этой семьи.
Елена смотрела на Настю и чувствовала физическую боль. Девочка была единственным живым местом в её омертвевшей душе. По ночам, когда Павел спал, Елена рассматривала свои руки — сухие, с выступающими венами — и вспоминала, как ими когда-то касался Денис. Теперь эти руки только перебирали библиотечные карточки и наливали чай мужу, которого она ненавидела так долго, что ненависть стала частью её обмена веществ.
Вечерами, когда Павел уезжал на совещания, Настя брала старую гитару. Она выходила на дальний край участка, и пела.
У неё был редкий голос — низкое, бархатистое контральто. Елена садилась в тени веранды, закрывала глаза, и ей казалось, что это поет сама её жизнь — та, что не случилась. Когда Настя начинала петь, Елена чувствовала, как её сорокадвухлетнее тело становится легким, как тогда, в июне пятьдесят пятого.
Женя ненавидела эти моменты. Она чувствовала, что в эти минуты Настя обладает силой, перед которой бессильны папины связи и французские духи.
В тот вечер на дачу к Левиным заглянул гость. Сергей, сын замминистра путей сообщения. Блестящий выпускник МГИМО, он был идеальной партией для Жени. Павел и Николай Степанович уже видели этот брак в своих планах.
Женя была во всеоружии. Она без умолку болтала, демонстрируя свой блеск. Сергей вежливо улыбался, но его взгляд блуждал по саду.
— Что это? — вдруг прервал он Женю.
Из глубины сада донесся голос Насти. Глубокий, тягучий, он плыл над соснами. Сергей замер. В этом голосе была правда, которую он никогда не слышал в министерских коридорах.
— А, это Настя... сестра, — Женя небрежно повела плечом. — Вечно она со своими депрессивными песнями.
Но Сергей не шелохнулся. Он пошел на звук. Женя, вспыхнув от ярости, последовала за ним. Елена, наблюдавшая за этим с веранды, вдруг почувствовала, как по спине пробежал холод. Она узнала этот интерес в глазах мужчины. Она видела его двадцать лет назад. Только тогда он привел к катастрофе.
Они увидели Настю на скамье. Лунный свет падал на её лицо. Когда она закончила песню, повисла тишина.
— Боже мой... — выдохнул Сергей.
Настя вздрогнула и встретилась с ним взглядом. В этот момент Елена, стоящая в тени, поняла: история пошла на новый круг. Она посмотрела на свои постаревшие ладони и беззвучно зарыдала. Она знала, что сейчас начнется борьба, и в этой борьбе она, со своим опытом и своим возрастом, будет лишь бессильным свидетелем того, как её дети повторяют её ад.
Женя перехватила взгляд Сергея. Она увидела в нем восхищение, которого не удостоилась сама.
«Я не отдам его тебе, — подумала Женя. — Ты не заберешь у меня еще и это».
Елена отошла от перил и скрылась в темном доме. Ей было сорок два, но в этот вечер она почувствовала себя столетней старухой, охраняющей кладбище чужих надежд.