Эхо соснового берега

14

Глава 14. Песня на разрыв
Настя вернулась из города за полночь. Машина Андрея мягко затормозила у ворот, и он, галантно поцеловав ей руку, что-то воодушевленно говорил о парижских каштанах. Настя вежливо улыбалась, но внутри нее натянулась невидимая струна — тревога, копившаяся весь вечер, стала почти осязаемой.
В доме было необычайно светло. Настя вошла в холл и замерла. На диване, сгорбившись, сидел Сергей. Лицо его было серым, безжизненным. Рядом с ним, в накинутом на плечи отцовском пиджаке, сидела Женя. Её глаза были опухшими, но в глубине зрачков поблескивало темное, хищное торжество.
— Что случилось? — Настя сделала шаг вперед.
Павел Николаевич вышел из кабинета. Его голос был полон фальшивого благородства:
— Случилось то, Настя, чего мы не ожидали. Но мы нашли выход. Сергей и Женя только что дали мне слово. В субботу — помолвка.
Мир вокруг Насти качнулся. Она посмотрела на Сергея, ожидая, что он вскочит, закричит, что это ошибка. Но он не поднимал глаз.
— Сергей? — тихо позвала она. — Посмотри на меня. Это правда?
Он медленно поднял голову. Настя отшатнулась: на неё смотрел старик.
— Правда, Настя, — его голос был сухим, как пепел. — Я должен… я женюсь на Жене.
Настя не стала кричать. Она не задала ни одного вопроса. Она молча развернулась, поднялась к себе в комнату и через минуту вышла на веранду. В руках у неё была гитара.
Она села на ступени, прямо в пятно лунного света. Пальцы коснулись струн — сначала робко, а затем уверенно, извлекая звуки, похожие на капли дождя по стеклу. И она запела.
Это была новая песня. Глубокий, бархатный голос Насти дрожал от едва сдерживаемой боли. Она пела о человеке, который продал свою душу за тишину, о предательстве, которое пахнет сосновой смолой, и о любви, которую заживо замуровали в стены этого дома. Каждое слово было как удар ножа — точное и беспощадное. В этом пении была вся правда о том, что произошло в охотничьем домике, вся низость их «благородного» соглашения.
Сергей вышел на веранду, ведомый этим голосом, как на плаху. Он встал в тени колонны, не смея подойти ближе. Слушая её, он понимал: она всё знает. Она почувствовала ложь. Он смотрел на её тонкие пальцы на струнах, и по его щеке, обычно сухой и неподвижной, медленно скатилась одинокая слеза. Он впервые в жизни осознал, что потерял не просто женщину, а саму свою душу.
— Прекрати! — раздался визгливый крик из дома.
Женя вылетела на веранду, задыхаясь от ярости. Она видела Сергея, видела его слезу, и это привело её в бешенство.
— Прекрати сейчас же! — Женя подбежала к сестре, пытаясь выхватить гитару. — Ты специально это делаешь! Ты хочешь нас поссорить! Ты специально поешь эту гадость, чтобы выставить меня виноватой! Папа, скажи ей! Она издевается над нами!
Настя замолчала. Звук струны еще долго вибрировал в ночном воздухе. Она медленно подняла глаза на сестру.
— Я просто пою, Женя. О том, что чувствую. Разве правда может быть издевательством?
— Это не правда! Это твои подлые выдумки! — Женя зашлась в истерике, топая ногами. — Ты завидуешь! Ты не можешь пережить, что он выбрал меня! Убирайся отсюда со своей гитарой! Слышишь? Убирайся!
Настя встала. Она посмотрела на Сергея — долго, прощально. Он хотел сделать шаг к ней, но Женя мертвой хваткой вцепилась в его локоть, собственнически прижимаясь к нему.
— Будьте счастливы, — тихо сказала Настя. — Если сможете.
Она ушла в темноту сада, оставив Женю биться в рыданиях на плече у онемевшего Сергея. В ту ночь музыка в «Сосновом береге» замолкла на долгие годы.