Эхо соснового берега

17

Глава 17. Последний причал
Утро отъезда выдалось туманным и серым. «Сосновый берег» словно погрузился в вату: очертания деревьев расплывались, а озеро полностью исчезло из виду, оставив после себя лишь запах сырости и прелой хвои.
Черная дипломатическая машина Андрея стояла у крыльца, работая на холостом ходу. Тихий рокот мотора казался Насте пульсом времени, которое неумолимо уносило её прочь из родного дома. Андрей суетился вокруг багажника, укладывая чемоданы с тем деловитым изяществом, которое всегда её раздражало.
— Настя, пора, — мягко позвал он. — До рейса три часа, а на шоссе может быть затор.
Настя стояла на верхней ступени веранды. На ней было строгое дорожное пальто, а в руках она крепко сжимала футляр с той самой гитарой. Мать, Елена, обнимала её долго, молча, сухими губами касаясь щеки. В этом объятии было всё: и горечь прожитой жизни, и мольба не оглядываться. Павел Николаевич сухо кивнул, стоя в дверях — он был доволен тем, что «проблема» самоустраняется в Париж.
Женя не вышла. Она демонстративно осталась в спальне, плотно задернув шторы, словно пытаясь отгородиться от того факта, что её победа пахнет пеплом.
Настя уже садилась в машину, когда боковым зрением уловила движение у кромки леса. Там, в тени старой сосны, стоял Сергей.
Он не подошел к крыльцу, не попытался заговорить. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, и его фигура в утреннем тумане казалась призрачной. Между ними было всего пятьдесят метров, но Настя чувствовала, что это — непреодолимая пропасть, длинною в жизнь.
Она замерла, держась за ручку дверцы. Андрей что-то спросил, но она не слышала. Она смотрела на Сергея.
В его взгляде не было ни просьбы остаться, ни оправданий. Была лишь бесконечная, выжженная дотла тоска. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черточку её лица, чтобы потом, в длинные зимние вечера с Женей, вызывать этот образ из памяти как единственное спасение.
Сергей медленно поднял руку — не для прощального взмаха, а просто коснулся лба, словно отдавая честь уходящему кораблю. Его губы шевельнулись. Настя не слышала слов, но она знала, что он сказал. «Прости». Одно короткое слово, которое ничего не меняло, но значило всё.
— Настя? Нам действительно нужно ехать, — Андрей коснулся её локтя.
Она кивнула и села в машину. Стекло поднялось, отрезая её от запаха сосен и взгляда человека, который стал её самой большой любовью и самой глубокой раной.
Машина тронулась. Настя смотрела в заднее стекло. Фигура Сергея становилась всё меньше, пока окончательно не растворилась в тумане.
Она не знала, что Сергей продолжал стоять там еще долго после того, как звук мотора затих. Он смотрел на пустую дорогу, чувствуя, как внутри него окончательно воцаряется тишина — та самая мертвая тишина «Соснового берега», от которой Насте удалось спастись, а ему — нет.
Он вернулся в дом, когда Женя распахнула окно и крикнула:
— Сережа! Завтрак остывает! Папа ждет тебя в кабинете, нужно обсудить твое назначение!
Он поднял голову. Солнце пробилось сквозь туман, осветив выбеленные стены дачи. Это был его мир. Его клетка. И его вечный срок.
— Иду, — глухо ответил он, и его шаги по гравию звучали как удары молотка по крышке гроба.
В тот вечер в Париже шел дождь, а в «Сосновом береге» Сергей впервые в жизни не смог заставить себя войти в комнату, где пела Настя. Потому что песни больше не было. Осталось только эхо.