Эхо соснового берега

19

Глава 19. Парижский блюз
Париж в июне был залит золотым светом. Город дышал ароматом свежей выпечки и цветущих каштанов, и даже воздух здесь казался легче, чем в душных сосновых лесах Подмосковья. Свадьба Насти и Андрея проходила в старинном особняке, принадлежавшем семье де Валье.
Настя стояла перед зеркалом в своей комнате. На ней было платье от знаменитого кутюрье — лаконичное, из тяжелого шелка, подчеркивающее её повзрослевшую, спокойную красоту. Она смотрела на своё отражение и не видела в нем той испуганной девушки с разбитой гитарой. Париж исцелил её. Андрей, со своим безграничным терпением и нежностью, окружил её миром, где не нужно было прятаться и бояться. Она действительно полюбила его — не той безумной, разрушительной страстью, что когда-то связывала её с Сергеем, а глубоким, осознанным чувством, которое приносит покой. О Сергее она вспоминала как о тяжелом сне, который окончательно рассеялся под парижским небом.
Приезд Жени и Сергея стал для всех испытанием. Павел Николаевич настоял на этой поездке: «Семья должна быть единой перед лицом иностранцев».
Когда они вошли в сад, где проходило торжество, Сергей на мгновение замер. Он искал глазами Настю — ту Настю, которую помнил: печальную, с туманным взглядом. Но увидел женщину, которая светилась изнутри. Она стояла рядом с Андреем, смеялась над чем-то, что он прошептал ей на ухо, и в её жестах была такая естественная грация и свобода, что у Сергея перехватило дыхание.
Она была счастлива. И это счастье не имело к нему никакого отношения.
Женя, одетая по последней парижской моде, выглядела на этом празднике чужой. Её лицо, тщательно загримированное, всё равно выдавало внутреннюю горечь. Она видела, как Андрей смотрит на Настю — с обожанием и гордостью. Она видела Настю, которая наконец-то расцвела, лишенная гнета фамилии Левиных.
Настя подошла к ним сама. Её голос звучал ровно и тепло.
— Женя, Сергей, я рада, что вы приехали. Как добрались?
— Прекрасно, — Женя нацепила свою дежурную улыбку, которая больше походила на оскал. — Париж тебе идет, Настя. Ты так… изменилась. Совсем не поешь свои грустные баллады?
— Я пою другие песни теперь, Женя, — улыбнулась Настя, глядя на Андрея. — В мире оказалось гораздо больше света, чем я думала раньше.
Сергей молчал. Он не мог выдавить из себя ни слова. Он смотрел на Настю и понимал: она действительно его забыла. В её глазах не было ни ненависти, ни упрека, ни боли. Только вежливое дружелюбие, которое ранило его сильнее любого проклятия. Он осознал, что всё это время жил иллюзией, будто она страдает так же, как он. А она просто… жила.
Вечером, когда начались танцы, Сергей стоял на террасе, сжимая в руке бокал шампанского. Женя подошла к нему, её голос дрожал от едва сдерживаемой истерики.
— Посмотри на неё, — прошипела она. — Она победила, Сережа. Она получила всё: любовь, Париж, имя. А ты… ты приехал сюда, чтобы просто посмотреть, как она счастлива без тебя.
Сергей повернулся к жене. Его лицо в свете садовых фонарей казалось мертвенно-бледным.
— Ты хотела победы над ней, Женя? Вот она. Она счастлива, а мы с тобой — два призрака, которые таскают за собой свое несчастье по всему миру. Она не просто забыла меня. Она стерла нас из своей жизни, как досадное недоразумение.
Женя посмотрела в зал, где Настя кружилась в танце с Андреем. Настя смеялась, откинув голову, и в этом смехе была такая жизнь, которой Женя никогда не знала.
— Я ненавижу её еще больше за это счастье, — прошептала Женя. — За то, что она смогла уйти, а я осталась в той грязи, которую сама же и развела.
Сергей ничего не ответил. Он смотрел на Настю — свою единственную любовь, ставшую чужой женой — и понимал, что его личный ад теперь укомплектован полностью. Настя была счастлива с другим, и это знание стало для него окончательным приговором.
В ту ночь в Париже двое людей из далекого прошлого поняли: они проиграли не Насте, они проиграли самим себе. А Настя, засыпая на плече у Андрея, даже не вспомнила, что когда-то её сердце было разбито в дребезги в «Сосновом береге». Она была дома.